северянин меня положат в гроб
«Мои похороны» И. Северянин
Меня положат в гроб фарфоровый
На ткань снежинок яблоновых,
И похоронят (…как Суворова…)
Меня, новейшего из новых.
Не повезут поэта лошади –
Век даст мотор для катафалка.
На гроб букеты вы положите:
Мимоза, лилия, фиалка.
Под искры музыки оркестровой,
Под вздох изнеженной малины –
Она, кого я так приветствовал,
Протрелит полонез Филины.
Всем будет весело и солнечно,
Осветит лица милосердье…
И светозарно, ореолочно
Согреет всех мое бессмертье!
Дата создания: 1910 г.
Анализ стихотворения Северянина «Мои похороны»
Стихотворение «Мои похороны» написано в 1910 году. Только подобный Игорю Васильевичу двадцатитрехлетний человек крайне широких взглядов может позволить себе кокетничать на тему смерти, эпатируя читателя. Стихотворение ясно показывает, что автор жаждет славы: лавры не кого-нибудь, а А. В. Суворова не дают ему покоя – поэт желает посоревноваться в величии с прославленным русским полководцем.
У Игоря Васильевича была прекрасная память, позволявшая ему на слух воспроизводить довольно сложные оперные партии, и замечательный голос. На первых выступлениях поэт пел свои стихи именно на мотив полонеза Филины – арии из оперы французского композитора Амбруаза Тома. Полонез Филины по жанру – торжественный танец-шествие, сложнейшая женская вокальная партия, включающая виртуозные пассажи (так называемые трели). Отсюда неологизм «протрелит» – «пропоет».
Вставная конструкция «…похоронят, как Суворова…» требует пояснения. При выносе гроба с телом А. В. Суворова оказалось, что он не может пройти в узкие двери комнаты, и его пришлось спускать с балкона на руки пришедшим на похороны гренадерам-ветеранам. То есть, Северянин считает себя заслуживающим аналогичной посмертной почести – поэт считает, что его гроб пронесут на руках.
Стихотворение содержит такие средства художественной выразительности:
Мой Северянин. Глава 1. Загадки игоря северянина
ЗАГАДКИ ИГОРЯ СЕВЕРЯНИНА
В молодости он фантазировал:
Меня положат в гроб фарфоровый
На ткань снежинок яблоновых,
И похоронят (. как Суворова. )
Меня, новейшего из новых.
Не повезут поэта лошади –
Век даст мотор для катафалка.
На гроб букеты вы положите:
Мимоза, лилия, фиалка.
В ответ Северянин и бровью не повел, а спустя 11 лет завершил картину:
Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!
Судьба жестоко подшутила над Королем поэтов.
Какие розы?! Какой фарфоровый гроб?! Какой катафалк?! Какая «моя страна», наконец?! Игорь Васильевич умер 20 декабря 1941 года забытым и нищим в оккупированном гитлеровцами Таллине, и телегу с гробом на кладбище волокла убогая кляча. Его должны были похоронить в фамильной ограде Запольских, но семья не позволила – со своей последней Музой – Валерией Борисовной – поэт жил в гражданском браке. Гроб зарыли в чужой ограде. Провожали поэта всего шесть человек. «Свежие розы» явились спустя много лет двумя знаменитыми строками на памятнике. А через десятилетия и сам памятник разорили охотники за цветными металлами …
Царица Жизнь воспитана, как хамка!…
Северянин оставил немало загадок. Скажем, вот эту – почему талантливый поэт писал такие стихи, за которые критики награждали его ярлыками «безвкусный пошляк», «парфюмерщик», «писака на потребу», «куплетист на Парнасе», а творчество его породило обидное клеймо – «северянинщина»?
Я бы назвал три причины.
Игорь Северянин прославился в эпоху, которую позднее назовут Серебряным веком. Два десятка лет на рубеже ХIХ – ХХ столетий вызвали в России небывалый взлет философской и религиозной мысли, расцвет всех видов искусств:
А рядом, словно окна в синий мир,
Сверкают факелы безумного Искусства:
Сияет правда, пламенеет чувство,
И мысль справляет утончённый пир.
(Саша Чёрный).
Северянин и герой, и антигерой своего времени, а еще, пожалуй, и – жертва. Оценить его творчество можно только в контексте этой эпохи.
Серебряный век был полон тревожным предчувствием глобальных катастроф, – мировых войн и революций. В философии, искусстве, морали назревал кризис (суть его уловил известный русский философ Н. Бердяев). Развитие капитализма уже определило поворот от духовных ценностей к материальным. Мир стремительно менялся. В кругах богемы царили идеи Ницше, возносившие индивидуализм, породившие авангардизм с его стремлением к эпатажу и отрицанию традиционного искусства.
«Была в эти тревожные годы особая сладость жизни, какое-то смутное предчувствие близких бед и крушений. Оттого все торопились жить, все были ветрены и романтичны. Мир казался особенно дорогим и прекрасным, потому что ежеминутно боялись потерять его» (Г. Адамович).
В богемных кругах царили теория «театрализации жизни» Н. Евреинова, идеи слияния творчества и биографии. Это сделало Серебряный век временем маскарадным, быт – карнавалом:
На свете нет людей – одни пустые маски
Мы каждым взглядом лжём, мы прячем каждый крик.
М. Волошин: «Уже начался процесс образования человеческих масок, являющихся самозащитой личности в тесном и устоявшемся общественном строе».
В. Шершеневич:
Маски повсюду, весёлые маски,
Хитро глядят из прорезов глаза;
Где я? В старинной, чарующей сказке?
Но отчего покатилась слеза?
Речь идёт о масках уже в прямом смысле – Д. Бурлюк расхаживал с раскрашенным лицом, М. Кузмин наносил «мушки», Н. Гумилёв в голодном и промёрзлом Петрограде начала 20-х годов появлялся в цилиндре и фраке на вечере среди литераторов, поголовно обутых в валенки.
Символично – даже знаменитое поэтическое кафе «Бродячая собака» преобразилось в «Привал комедиантов».
Игорь Северянин едва ли не возглавлял этот «карнавал». Современники единодушно отмечали его редкий игровой талант, и поэт использовал его вовсю. Вот первая причина, почему он писал такие стихи.
Сам Игорь Васильевич охотно признавал свою игру («Игорь Северянин»):
Он тем хорош, что он совсем не то,
Что думает о нем толпа пустая,
Стихов принципиально не читая,
Раз нет в них ананасов и авто.
Теперь о пошлости, за которую поэта бранили критики. Была ли она в его стихах? Несомненно. А был ли он сам пошляком? Об этом спорят до сих пор. Пошляк, по Набокову, носитель поддельных, лживых ценностей, претенциозности, «мнимости»: мнимый творец прекрасного, мнимый ПОЭТ, мнимый «гений», изнемогающий от стремления казаться не тем, что он есть. Пошляк свято верит в правду создаваемого им собственного образа. И по сути не ведает, что творит.
Северянин ведает!
Он пересиропил свои стихи эротической галантерейщиной вполне осознанно. Для него это как бы – литературный приём, игра в пошлость.
Во мне выискивали пошлость,
Из виду упустив одно:
Ведь кто живописует площадь,
Тот пишет кистью площадной.
О своем отношении к пошлости поэт говорил вполне определённо:
Блистательный А. Вертинский в своем творчестве очень походил на Северянина. Более того – помимо своих «бананово-лимонных Сингапуров» он исполнял песни, написанные на стихи Северянина – но назовёт ли его кто-нибудь пошляком?!
Возможно. За все эти вымученные красивости, ажурности, гламурности, богемные надрывы, голубые испано-сюизы, вечерние дансинги…
Но всё это заслоняет и превращает в искусство неподражаемый, совершенно уникальный талант Вертинского – артиста, умеющего «из горничных делать королев». Так же и с Северяниным, и если называть его пошляком, придётся признавать, что и пошлость может быть изысканной.
Северянин прекрасно понимал это, иначе не сокрушался бы, перечитывая «Евгения Онегина»:
Мы извращеньем обуяны
Как там, читатель, не грози:
И духу вечному Татьяны
Мы предпочтем «душок» Зизи! …
Северянин был человеком весьма ироничным, и в этом – вторая разгадка.
Г. Шенгели – друг и, в известной мере, ученик Северянина утверждал: «Игорь обладал самым демоническим умом, какой я только встречал, — это был Александр Раевский, ставший стихотворцем; и все его стихи — сплошное издевательство над всеми, и всем, и над собой… Игорь каждого видел насквозь, толстовской хваткой проникал в душу и всегда чувствовал себя умнее собеседника — но это ощущение неуклонно сопрягалось в нем с чувством презрения».
Пускай критический каноник
Меня не тянет в свой закон –
Ведь, я лирический ироник:
Ирония – вот мой канон.
Эту мысль Северянин повторяет и в других стихах, например, в автопортрете («Игорь Северянин»):
Он в каждой песне, им от сердца спетой,
Иронизирующее дитя.
По форме ирония Северянина – классическая: «хула в виде хвалы». И навряд ли стоит всерьёз называть его певцом пошлости и мещанства, упрекать в эстетизации низкопробной гламурной салонности, провозглашать гением кича. Ведь Игорь Васильевич и сам свои наиболее вызывающие «поэзы» в узком кругу открыто называл «стихами для дураков».
Трудно не заметить: кич сегодняшний, заражённый звёздными болезнями и так востребованный «широкими массами», а по-простому – быдлом, кич, заполонивший все экраны ТВ, весь эфир и поглотивший подлинное искусство, – процветает и осознанно извращает во имя наживы вкусы публики. Более того – формирует их.
Северянин, действительно, презирал «почтенное общество» и издевался над публикой, пародируя ее вкусы. Об этом секрете Полишинеля он вопиет во весь голос:
Или:
Я – не игрушка для толпы,
Не шут офраченных ничтожеств!
Да, вам пою, – пою! – И что же?
О, люди! как же вы тупы;… –
Я – ветер, что не петь не может!
Об обиде на свою эпоху и о презрении к толпе Северянин писал часто. Например, в стихотворении, обращенном к Бальмонту:
Мы обокрадены своей эпохой,
Искусство променявшей на фокстрот.
Но как бы ни было с тобой нам плохо,
В нас то, чего другим недостаёт.
……………………………………
С презреньем благодушным на двуногих
Взираем, справедливо свысока.
Довольствуясь сочувствием немногих,
Кто золото отсеял от песка.
«Фокстрот» в стихах Северянина – метафора. Сегодня: «опопсовиться», в начале ХХ века – «офокстротиться».
Северянинская ирония часто соседствует с самоиронией и этим открывает путь для бегства от действительности: «Я трагедию жизни претворю в грёзофарс. ». Укрытием от невыносимой реальности для Короля поэтов была поэзия и весь тот прекрасно-сказочный мир «у моря, где ажурная пена» со всеми его «озерзамками», «каретками» и «сюрпризэрками», – причудливый мир, который он так изящно выдумал.
За струнной изгородью лиры
Живёт неведомый паяц.
Его палаццо из палацц –
За струнной изгородью лиры.
Как он смешит пигмеев мира,
Как сотрясает хохот плац,
Когда за изгородью лиры
Рыдает царственный паяц.
Я царь страны несуществующей,
Страны, где имени мне нет.
Душой, созвездия колдующей,
Витаю я среди планет.
Северянин в своей иронии, сарказме и сатире удивительно созвучен другому замечательному поэту – Саше Чёрному. Оба они невыносимо страдали от человеческой глупости, пошлости, мещанства, безвкусия обывателей. Строчки Северянина
Фокстрот, кинематограф и лото –
Вот, вот куда людская мчится стая!
вполне можно принять за стихи Саши Чёрного. А стихотворение «Их культурность. »?! –
Мне сказали однажды:
«Изнывая от жажды
Просвещенья, в России каждый, знай, гражданин
Тонко любит искусство,
Разбираясь искусно
Средь стихов, средь симфоний, средь скульптур и картин».
Чтобы слух сей проверить,
Стал стучаться я в двери:
«Вы читали Бальмонта, – Вы и Ваша семья?»
– «Энто я-то? аль он-то?
Как назвали? Бальмонта?
Энто что же такое? не пойму что-то я.
Може, энто письмовник?
Так читал нам садовник,
По прозванью Крапива – ик! – Крапива Федул.
Може, энто лечебник?
Так читал нам нахлебник,
Что у нас проживает: Пармошка Разгул.
Може, энто оракул?» –
Но уж тут я заплакал:
Стало жаль мне Бальмонта и себя, и страну:
Если «граждане» все так –
Некультурнее веток,
То стране такой впору погрузиться в волну.
Но в отношении к «сермяжной правде жизни» у Саши Чёрного преобладает тоска, а у Северянина – презрение.
Теперь о третьей причине, почему он писал такие стихи.
Северянин чутко угадал исторические перемены, уловил настроение эпохи. И набирающий силу буржуазный бомонд, и простой обыватель жаждали развлечений, хотели, чтобы им «делали красиво». Напрасно критики называли Северянина «продавцом мороженого из сирени» – он предлагал толпе совсем другое – иллюзорную мечту. Мечту об изящной, легкой и красивой жизни:
К чёрту «вечные вопросы»! –
Пью фиалковый ликёр.
А в какую завораживающую, сказочную обёртку заворачивал он свой товар! – тут были и королевы в башнях замка, отдававшиеся грозово своим пажам под сонаты Шопена, и грёзэрки-сюрпризэрки в гамаке камышовом, и капризный, но бессмертный эксцесс, и элегантные коляски в электрическом биенье, и комфортабельные кареты на эллиптических рессорах, и жёлтые гостиные из серого клёна, с обивкою шёлковой, в которые приглашали на томный журфикс… Были и обольстительные мужчины с душистой душой, тщательно скрытой в шёлковом шелесте, и упоительные женщины в платье муаровом с лазоревой тальмой, и шофэры, дожидающиеся их в фешенебельных ландо…
Северянин, виртуозный гипнотизёр человеческих душ, показывал дорогу к этому иллюзорному счастью, дарил рецепт:
Вонзите штопор в упругость пробки,—
И взоры женщин не будут робки.
Да, взоры женщин не будут робки,
И к знойной страсти завьются тропки.
Плесните в чаши янтарь муската
И созерцайте цвета заката.
Раскрасьте мысли в цвета заката
И ждите, ждите любви раската.
Ловите женщин, теряйте мысли.
Счёт поцелуям — пойди, исчисли.
А к поцелуям финал причисли,—
И будет счастье в удобном смысле.
В эти годы, когда капитализм только нащупывал пути к глобальному оболваниванию, начиналось его главное преступление против человечества – замена подлинной культуры – культурой массовой, подмена искусства – шоу-бизнесом. Одним из первых героев этой мистификации стал Северянин. Он удивительно точно попал в нерв эпохи – сделался «поэтом улицы» намного раньше В. Маяковского, перенёс поэзию из салонов на эстраду.
Гоня торопливо за строчкою строчку,
Какую-то тайную нервную точку
Под критиков ахи и охи, и вздохи
Сумел он нащупать на теле эпохи.
(В. Шефнер)
Задолго до появления всех теорий маркетинга Северянин гениально угадал технологию успеха в нарождающемся «обществе потребления». Во всём опередил будущих гениев рынка. Всё было у него по ещё не открытой науке: и изучение спроса, и создание бренда, и продвижение его с помощью рекламы и манипулирования публикой. Но при этом Северянин совершил то, против чего протестовала его душа – «офокстротился»…
Другой поэт Серебряного века Николай Гумилёв тоже разгадал этот исторический поворот и в своих «Письмах о русской поэзии», касаясь творчества Северянина, пророчески заметил: «. такие стихи трогают до слёз, а что они стоят вне искусства своей дешёвой театральностью, это не важно. Для того-то и основан вселенский эго-футуризм, чтобы РАСШИРИТЬ границы искусства. (выделено мной – Б.П.). Повторяю, все это очень серьезно. Мы присутствуем при новом вторжении варваров, сильных своею талантливостью и ужасных своею небрезгливостью. Только будущее покажет, «германцы» ли это или. гунны, от которых не останется и следа».
Но след от Северянина остался. И очень заметный.
Сготовить деду круп, помоч. 