свяжи меня крепче сестричка
Свяжи меня крепче сестричка
Карл Эдвард Вагнер
Это был золотой медальончик поздней викторианской эпохи в форме сердца, с обычным для этого периода украшательством и висел на тяжелой золотой цепи. Он был включен в лот ювелирных изделий на аукционе, в борьбе за который Пандора победила. Этой покупкой она была очень довольна, хотя цену пришлось предложить куда как высокую. Она вообще на поездках по закупкам действовала хорошо.
— Тогда я тебе дам за них только тридцать.
— Сорок. Здесь золото.
— А скидка для сотрудников? Тридцать. Зато плачу наличными.
— Продано. Положи в кассу.
Пандора выбирала из кучи дешевой бижутерии предметы подороже, которым может понадобиться оценка профессионального ювелира. Таких набралось много.
— Смотри-ка, что за милая штучка!
Пандора подняла золотой медальон. На нем была латинская надпись: «Face Quidlibet Voles».
Мэвис его осмотрела.
— Поздняя викторианская эпоха. Будет твоим всего за двести долларов.
Мэвис застегнула медальон у нее на шее.
— Хочешь оставить его себе?
— Может быть, поносить несколько дней. Как он мне?
— Тебе не хватает к нему кринолина.
Пандора посмотрелась в антикварное зеркало и поправила волосы.
Мэвис вгляделась в надпись.
— Не понимаю, что это значит. Лицом. что-то. к полевкам? [Мэвис читает латинскую надпись по-английски.] Глупость какая-то. Полевки симпатичные. У меня в саду они живут. Шустрые грызуны. И это лучше, чем белки, которые сгрызают кормушки для птиц.
Пандора разглядывала свое отражение.
— С золотом всегда так. Надписи стираются, а латынь я со школы не вспоминала.
Пандора долго принимала душ, потом завернулась в полотенца и махровый халат, сделала себе чай, положила в чашку сливок, два куска сахара и лимон, включила телевизор, свернулась на любимом диване, угнездилась под пуховым одеялом и стала ждать, пока высохнут волосы. Она считала, что волосы у нее слишком прямые, поэтому предпочитала феном не пользоваться.
Внутри не было ничего. Пандора даже испытала некоторое разочарование.
Усталая с дороги, она отставила чашку и вдруг провалилась в сон.
Она была одета в школьную форму. Две сестры держали ее за расставленные руки, прижимая туловище к столу. Третья сестра задрала ей юбку и сдернула толстые хлопковые панталоны. В руке она держала большую деревянную линейку. Девочки в классе смотрели со страхом и ожиданием.
— Я взрослая деловая женщина! Кто вы такие, черт вас возьми!
Линейка шмякнула ее по заду. Пандора взвыла от боли. Снова и снова падала линейка, и Пандора заплакала. Одноклассницы стали хихикать. Линейка взлетала и падала на краснеющие все сильнее ягодицы. Пандора вопила и дергалась в железных руках сестер. Экзекуция продолжалась.
Но были в моей жизни моменты, когда мое желание могло осуществиться. И оно осуществилось, но не совсем так, как мне мечталось. И вот некоторые истории с большой долей фантазии – как бы оно могло быть. 
Родители мои с самого детства отправляли меня на лето в деревню, к бабушке.
Туда же приезжала моя двоюродная сестра Люба, младше меня на пол года со своим братом Славой.
Жили мы дружно, в деревне были и другие мальчишки и девчонки, так что не скучали.
В этот год Люба приехала одна, из взрослых была одна бабушка.
Дом был большой, потому спали мы в отдельном помещении, называемом «зимовка» с двумя комнатами, а бабушка в другом, рядом с печью, которую она утром топила.
Устроились мы с полным комфортом, нам никто не мешал, приходили и уходили гулять с ребятами и днем и вечером до поздна.
С любой я встречался в деревне каждое лето, а в городе иногда я бывал у них в гостях, реже – она у нас.
По вечерам, перед сном рассказывались разные истории, в то время я много читал и мне было чего рассказать о прочитанных историях.
То, что в этот раз мы были только вдвоем, ещё больше сблизило нас.
Телевизора тогда там не было.
Говорили мы о многом, но о своей тайне я не рассказывал никому и никогда.
Вот только однажды я приготовил веревку и попросил Любу связать мне руки.
Она, не задавая вопросов, взяла веревку и крепко связала мои протянутые руки спереди.
Я даже удивился, как легко это у нее получилось. Я улегся в свою кровать и минут через пять, с помощью зубов, развязался. А развязать узел я смог только потому, что он был завязан сверху.
Поскольку при этом возникла эрекция, я просто показал свободные руки и затих. Люба ничего не стала расспрашивать.
И что это ты делаешь? Зачем взял мои вещи? Тебе что нравится женское белье? Я стоял красный как рак…., мне было стыдно.
Не рассказывай никому, попросил я Любу…. Мне было безумно стыдно…
Люба внимательно смотрела на меня.
Да не бойся ты, я не скажу никому…, ты же брат мне.
Ты мне ничего плохого никогда не делал…, правда я знаю, что ты иногда подглядываешь за мной.
Она помолчала…, только ты пока не трогай мои вещи сам…, надо подумать и поговорить.
Я подумаю как тебе помочь.
В этот вечер разговор не клеился, я переживал, а Люба вела себя так, как будто ничего и не видела.
Несколько дней прошли как обычно, и я успокоился. Похоже что ни ребята ни девчонки не узнали мою тайну.
От этих слов меня просто затрясло. В голове метались обрывки мыслей, тело вибрировало мелкой дрожью.
К горлу подступил комок. я не мог ничего произнести.
Было и стыдно, радостно и тревожно.
Чувства бушевали внутри и я знал, что нельзя отказываться. весь мой организм желал этого.
Руки сами протянулись к Любе, а голова просто кивнула.
Похоже Люба тоже волновалась, ожидая моего ответа.
Скоро я успокоился, лежать было удобно, привязан я был надежно и мягко.
Вошла Люба и я постепенно разговорился, рассказал ей практически всё.
О том, что меня буквально завораживает вид женской одежды…, однажды я был у них в гостях и увидел в приоткрытой кладовке большую кучу из платьев, кофточек…, все такое цветное, яркое…, нарядное. Как я жалел, что у меня нет родной старшей сестры, чья одежда подходила бы на меня….
На эту тему я часто мечтал.
При этом мне очень нравились девочки, себя я видел всегда мальчиком, но во власти девочек.
Был я очень робким и закомплексованным, просто подойти к девочке и сказать хоть слово, было выше моих сил.
Всегда, когда я сам одевал на себя что нибуть женское, в конце меня ждало разочерование. Я презирал и ненавидел себя за свою «слабость».
Девчонки жили в моих фантазиях – там меня похищали, переодевали, связывали и я жил в плену, где любая девочка могла делать со мной что угодно.
Естественно не причиняя мне физических мучений и не делая со мной того, чего я не мог выдержать.
И в тех же фантазиях я пытался при малейшей возможности бежать, избавившись от женской одежды.
Но если бы мне это удалось, я стал бы мечтать, чтобы меня поймали и наказали за побег.
А Люба рассказала, что а всегда мечтала о младшей сестричке, с которой она могла бы играть, та бы её слушалась во всём и всегда …, но у Любы сестра была старше её на 7 лет, и это большая разница.
В общем, мы пришли к соглашению, что я становлюсь её младшей сестричкой.
Это будет Игра, которую всегда начинает и заканчивает только Люба.
Сопротивляться и пытаться сбежать я могу только тогда когда я уже переодет и связан.
А на время одевания и связывания, я абсолютно послушен или я приглашу всех деревенских девчонок.
Начинается игра с момента, когда мне на голову накидывают платок.
Никакие отговорки не принимаются, кроме угрозы быть застигнутыми посторонними.
Тут Люба повязала на мою голову большой платок с желтыми цветочками, завязав концы сзади на шее.
Теперь ты мой пленник, сейчас я превращу тебя в девочку.
К твоему сведению, в доме полно женской одежды, в том числе платья, юбки, даже форма школьная моей старшей сестры.
Кстати это было время (моей юности), когда все девочки и женщины в деревне носили исключительно платки, платья и юбки.
Тут Люба стала доставать из сундуков платья, юбки, кофты и т.д., прикладывая их к моему голому телу и откладывала в сторону одежду моего размера.
Так, что Машенька извини, но тебе придется потерпеть.
Ручки не болят. Вот и хорошо.
Сейчас мы пойдем погуляем немного.
И мы пошли, при движении резинки пояса натягивались, платье скользило по ногам..
Ощущения были необычные и приятные, немного давил лифчик, платок плотно обтягивал голову.
Мы подошли к зеркалу…, если бы не лицо, то там отражались две девочки в платочках.
Только у одной связаны руки, а другая держит в руках веревку.
HelenMe SelfBondage
Меню навигации
Пользовательские ссылки
Информация о пользователе
Ага! Попался(попалась).
Сообщений 1 страница 30 из 31
Опрос
Поделиться12012-03-03 14:45:24
Поделиться22012-03-03 15:37:02
Отличный рассказ с хэппи эндом.
Поделиться32012-03-05 05:06:18
И вдруг услышал, как в замке входной двери проворачивается ключ!
Вот поэтому, если вдруг припечет устроить сессию днем в квартире, я всегда оставляют ключ на полоборота в замке. Легче соврать «забыла вынуть ключ и спала/сидела в наушниках/в сортире», чем объясняться 
В общем, такие вот случаи здорово способствуют укреплению паранойи
Поделиться42012-03-05 09:53:36
Вот поэтому, если вдруг припечет устроить сессию днем в квартире, я всегда оставляют ключ на полоборота в замке. Легче соврать «забыла вынуть ключ и спала/сидела в наушниках/в сортире», чем объясняться
А если пришёл человек, которому Вы очень нужны, например близкий родственник, а Вам для освобождения нужно много времени? Сложно будет отговориться сном или наушниками, если он будет стучать (звонить) настойчмво.
Компьютер у нас с мужем как бы один на двоих, по крайней мере, был тогда. Все компрометирующие фото-видео я, разумеется, прятала в запароленные архивы.
Поделиться52012-03-05 15:31:38
В общем, такие вот случаи здорово способствуют укреплению паранойи
да уж, совсем что то невероятное.
Поделиться62012-03-05 21:47:09
Значит степень недоверия в семье есть
Поделиться72012-03-06 00:27:51
также легко запалиться, не стерев за собой историю браузера и куки, историю адресной строки, еще есть временная папка у кого винда, разархивируя иногда там файлы остаються и уже без пароля во как бывает простое сложно
Поделиться82012-03-06 00:31:52
Что тут говорить, кроме того что если хотите скрыть, то продумывайте все до мелочей, хотя это и сложно. А остальным, наслаждайтесь тем что кому вы открылись, это понимают или хотя бы принимают.
Поделиться92012-03-06 11:17:22
также легко запалиться, не стерев за собой историю браузера и куки, историю адресной строки, еще есть временная папка у кого винда, разархивируя иногда там файлы остаються и уже без пароля
Мне в этом повезло. Я сейчас живу один и являюсь единственным пользователем компьютера. потому прятаться мне нет нужды!
Поделиться102012-03-08 09:25:07
Отредактировано Глория (2012-03-08 09:28:50)
Поделиться112012-03-08 14:24:46
Интересный рассказ, с подругой потом все же помирились?
Поделиться122012-03-08 16:25:53
Интересный рассказ, с подругой потом все же помирились?
Отредактировано Глория (2012-03-08 16:27:05)
Поделиться132012-03-08 17:31:36
Печальньо, конечно. но как есть, главное что после этого случая не появилось комплексов.
Поделиться142012-11-25 16:49:34
Поделиться152016-05-03 01:23:41
Я чуть в лесу не попался связанным. На привале рядом с костром я сам себя связал минут на 30. Когда развязался, минут через 10 после этого мимо меня проехали мотоциклисты. И откуда они только взялись в лесу, где в мае нечего делать? Вот думаю, что бы они сделали, увидев меня связанным
Поделиться162017-01-09 20:04:23
Снимала комнату 3 года назад, там бабушка хозяйка.
В ванной дверь не закрывается изнутри.
Я за шторкой, в НАРЯДЕ, и она заглядывает.
«Я поехала, вечером поздно буду»
Она молчит, а я не знаю, увидела она что или нет?
На двери ванны зеркало приклеено.
Гуманная, видимо.
Поделиться172018-06-07 09:58:02
Сидел я связанный на берегу реки, в лесочке. В щортиках, в очках и с кляпом во рту.
И тут выходит мужик.
Мне повезло, что он мимо меня прошел, ни сказав ничего.
А так бы он мог меня и поиметь
Поделиться182018-06-07 22:13:46
Мне повезло, что он мимо меня прошел, ни сказав ничего.
А так бы он мог меня и поиметь
Процент людей с гомосексуальными наклонностями не так уж высок, в любом обществе
ИМХО больше вероятность, что он вызвал бы полицию, или начал бы фотографировать, или разрезал бы верёвки.
Отредактировано pavell01 (2018-06-07 22:15:04)
Поделиться192018-06-08 12:52:04
Я не все написал, процесс связывания мужик видел издалека. Ну то есть видел, что я сам себя вяжу.
И видно он тоже в теме
Поделиться202018-06-09 12:44:35
Скорее, он просто увидел ОЧЕНЬ странного человека и решил, что вступать с ним в контакт опасно
Поделиться212018-11-24 17:58:22
Один раз, ещё в детстве я чуть не попался отцу. Я уже себя связал, было и тут услышал как входную дверь открывают ключом. Отец раньше вернулся с работы. Спасло меня то, что в тот момент вышла из своей квартиры соседка и они пару минут стояли на площадке и разговаривали, дверь была уже полуоткрыта. Я за это время успел сбросить с себя верёвки и одеться.
Хотя мне в детстве нравились игры в связывание на улице на виду у посторонних.
А полгода назад я пришёл домой так нормально подшофе и сам рассказал о своих наклонностях. Правда мне об этом не напоминают, а сам я больше не трогаю эту тему дома.
Поделиться222019-05-24 15:06:12
Отредактировано Self-Evgeniy (2019-05-24 15:12:17)
Свяжи меня крепче сестричка
Так не осень, на 3 
>>>>>
Охотницы за привидениями
>>>>>
Шах вам, королева!
Нудновато, скучновато. Но, прочитать один раз можно >>>>>
Коттедж «Жимолость»
Соглашусь со всеми, главная героиня истеричка ещё та. Героя жалко, ха что автор его так наказала жизнью с истеричкой. >>>>>
На хвосте удачи
Элерик Маккейб вcматривалcя в беcкрайние проcторы земельных владений клана Маккейбов, проcтиравшихcя перед ним, пытаяcь подавить чувcтво беcпокойcтва и неуверенноcти. Он полной грудью вдохнул морозный воздух и взглянул на небо. Сегодня cнега не будет, но уже cкоро он должен выпаcть. Оcень готовилаcь уcтупить зиме cвои права на шотландcкие земли. Дни угаcали быcтрее, и cтуденые ветры вcе чаще напоминали о зиме.
Поcле cтольких лет борьбы за выживание и возрождение клана брат Элерика Йен добилcя cвоего и вернул былое величие клану Маккейбов. Этой зимой никто не будет голодать и cтрадать от холода. Еды и одежды хватит c избытком.
Теперь пришла очередь Элерика внеcти cвой вклад в дело возрождения клана. Через пару дней он отправитcя в помеcтье Макдоналдов и официально попроcит руки Рионнны Макдоналд.
Но это вcего лишь формальноcть. Договор о браке был заключен около меcяца назад, и теперь cтареющий лэрд клана Макдоналд хотел, чтобы Элерик проводил больше времени cреди предcтавителей клана, который он однажды возглавить, женившиcь на единcтвенной дочери и наcледнице лэрда.
И cейчаc веcь внутренний двор замка Маккейбов кишел людьми — вооруженный отряд лучших воинов клана cобиралcя cопровождать Элерика в пути.
Йен, его cтарший брат и лэрд клана Маккейбов, наcтоял, c ним отправилаcь cамые лучшие и надежные люди, но Элерик был против этого. Наcтоящая опаcноcть грозила жене Йена, леди Мейрин, которая была на поcледнем cроке беременноcти.
Пока был жив Дункан Камерон, он предcтавлял реальную угрозу для вcего клана Маккейбов. Этот человек жаждал отобрать у Йена вcе, чем тот владел, — его жену и его право на владение Нимх Алаинн, доcтавшееcя Йену в качеcтве приданного за Мейрин, которая приходилаcь дочерью бывшему королю Шотландии.
И, поcкольку мир в Нагорье был неcтабилен, а Дункан Камерон угрожал не только cоcедним кланам, но и трону правящего короля Давида, Элерик cоглаcилcя на брак c Рионной Макдоналд и ее кланом, чьи владения проcтиралаcь между Нимх Алаинн и землями Маккейбов.
Эта была выгодная cделка. Правда, Рионна Макдоналд, девушка очень приятной наружноcти, имела cтранную cклонноcть к мужcким занятиям и мужcкой одежды. Зато Элерик получит то, чего никогда бы не получил, оcтаньcя он c братом. У него будет cобcтвенный клан, cвоя земля, и его будущий наcледник cтанет по праву ноcить тартан предводителя.
Почему же ему так не хочетcя, оcедлав коня, летать навcтречу cчаcтливой cудьбе?
В этот момент cлева поcлышалcя какой-то шум. Обернувшиcь, Элерик увидел Мейрин Маккейб, которая торопливо взбиралаcь вверх по cклону, еcли можно так cказать о женщине в ее положении; Кормак, дневной cтраж леди, c трудом поcпевал за ней. Женщина была плотно укутана шалью, но ее губы дрожали от холода.
Элерик протянул руку, и она, cудорожно ухватившиcь за нее, подалаcь вперед, пытаяcь отдышатьcя.
— Детка, тебе не cледовало приходить cюда, — укоризненно cказал Элерик. — Ты продрогнешь до коcтей.
— Иcтинная правда, — поддакнул Кормак. — Наш лэрд cтрашно раccердитcя, еcли узнает об этом.
Мейрин закатила глаза, затем c тревогой поcмотрела на Элерика.
— У тебя еcть вcе, что нужно для поездки?
— О да, — c улыбкой cказал Элерик. — Герти cколько вcего наcобирала, что хватит на два отряда.
От волнения и тревоги Мейрин то cжимала, то гладила руку Элерика, а cвободной рукой потирала выпирающий живот. Элерик притянул невеcтку к cебе, чтобы немного cогреть.
— А ты не мог бы задержатьcя, хотя бы на денек? Уже cкоро полдень. Оcтаньcя, а завтра уедешь.
Улыбка заcтыла на губах Элерика. Мейрин огорчал его отъезд. Она привыкла жить в окружении cвоих домочадцев, которые вcегда были рядом и никогда не покидали границ владений Маккейбов. И теперь, когда Элерику предcтояло улететь из родного гнезда, она очень переживала и не могла cкрыть тревогу.
— Я недолго буду отcутcтвовать, Мейрин, — cказал Элерик лакcкого. — Самое большое — неcколько недель. Затем вернуcь и побуду здеcь c вами какое-то время до cвадьбы, прежде чем перееду к Макдоналдам.
Мейрин нахмурилаcь, и ее губы гореcтно иcкривилиcь при упоминании о том, что Элерику придетcя навcегда оcтавить родной клан и ради, дело cтать одним из Макдоналдов.
— Не раccтраивайcя, детка. Это плохо для ребенка. Да и то, что ты cтоишь здеcь на холодном ветру, тоже не пойдет ему на пользу.
Мейрин глубоко вдохнула и порывиcто обняла шею Элерика руками. Он немного отcтупил назад, удерживая равновеcие, и веcело перемигнулcя c Кормаком за cпиной невеcтки. Из-за беременноcти Мейрин cтала крайне эмоциональной, и вcе члены клана уже привыкли к ее внезапным приcтупам нежноcти.
Страшная сказка слабонервным не читать!
А.Новиков Рисунок господина Киндинова
СТРАШНАЯ СКАЗКА
(по мотивам реальных уголовных дел)
«Неужели это все происходит со мной? – думала Катя, красивая пятнадцатилетняя девушка, лежа на скамейке, животом вниз и прислушивалась к звону одинокого комарика. – Нет! Этого не может быть! Неправда! Дурной сон! И какой черт затащил меня в этот сад? И каие черти принесли нового хозяина в будний день?»
– Ну, воровка садовая, помнишь, как у Пушкина, крестьян-воров наказали розгами, которыми запаслись в той самой роще, где они валили чужие деревья! Дубровского в школе проходили? – Борис, крепкий парень, нашел на полке сарая старый секатор. – Ну, полежи тут одна, не скучай, а я скоро вернусь, только воспитательных инструментов нарежу!
Поняв, что ее ждет, девочка попыталась освободиться, но скамья не собиралась отпускать свою жертву.
«Нет, моя хорошая, все только начинается! – подумала скамейка. – Сколько лет я ждала этого момента и теперь просто так тебя не выпущу! А я-то как новый хозяин пришел, думала все, отжила свое, на дрова пустит!»
Старая дубовая скамейка, пылясь в полуразрушенном сарае, наконец-то дождалась очередной жертвы и с жадностью впитывала холодный липкий пот ужаса, сочившегося из тела привязанной девушки.
«Зря ты ножками сучишь, – злорадствовала скамейка, чувствуя, как Катя делает отчаянные попытки порвать веревки. – Дождалась и я своей работы, я еще и вкус твоей крови попробую! Знаю, когда девушкам стыдно, они всегда дрожат! Правда, все равно рано или поздно придут мужики и сделают из меня дрова для печки! Сбудется предсказание, но не сейчас!»
Старая дубовая скамейка откровенно радовалась удаче, да так, что даже Катька почувствовала злую ауру, исходящую от старинной мебели.
Много лет назад хозяева уехали за лучшей долей, оставив все добро пылиться в сарае.
– Я сжечь ее с детства собиралась! – хозяйка вместе с мужем принесла скамью в сарай и взяла в руки топор. – Давай ее на дрова порубим!
– Да ну ее, некогда! – хозяин пнул скамейку ногой. – Поедем в город счастья искать!
После этого грубого пинка долгое время она из гордости ни с кем не разговаривала, но потом решила сменить гнев на милость.
– Сколько детей я в люди вывела, – хвалилась она сваленному в кучу садовому инвентарю. – Если бы не я, вас бы никто и в руки не взял!
– Тоже мне, – фыркнули грабли, – сидит с нами, в сарае, ждет очереди в печку, а туда же, гордости на десятерых хватит!
Остальные инструменты относились к скамье с уважением, обещая пропустить ее в костер вне очереди. Время, казалось, остановило свой бег, все эти годы скамья мечтала занять прежнее место в доме, но реальная перспектива была одна: рано или поздно откроется дверь и она пойдет на дрова, как и все в этом сарае, что горит…
Минуты ожидания показались Катеньке вечностью, а скамейка что давно потеряла счет годам, но глумясь над страхом и унижением несчастной жертвы, успела вспомнить и другие времена: давно, еще маленьким дубовым прутиком она видела, как мужики приносят в жертву ее отцу – священному дубу язычников – живых петухов, а иногда и людей. Потом папу спилили, а на месте языческого капища заложили барский сад. Дуб гордо высился над кустами, с которых люди нещадно срезали длинные прутья. «Я самое красивое в саду, – думало дерево, войдя в силу, – моих веток никто не режет, а только желуди собирают!» «Конечно, папе больше повезло, – решила скамейка, – он знал вкус человеческой крови, ну да я тоже неплохо устроилась! Кто знает, может, времена язычников и вернутся!»
А дерево возвращения язычества не дождалось. Как-то раз ночью дровосеки повалили дуб, разделали и продали плотнику. Стараниями мужика оно превратилась в крестьянскую лавку (или, проще говоря, широкую низкую скамью) и было продано на ярмарке.
Так началась ее служба. Почетное место ей выделили в комнате под окнами. Не прошло и трех дней, как лавка поняла, зачем люди срезали с кустов прутья.
– Не выйду замуж! – кричала молоденькая девушка, пока мужчины устанавливали лавку посередине комнаты. – Ну, не люб он мне!
«Чего это они собираются делать? – Скамейка еще не сроднилась с ролью домашней мебели и недоуменно следила за событиями. – А девушка, по людским меркам, настоящая красавица! Именно таких, вкусных, приносили в жертву моему отцу! Ах, как пахла их горячая кровушка!»
– Это мы посмотрим, – бородатые мужчины, явно не собираясь шутить, выставили скамью на середину комнаты. – Не хочешь по-хорошему, так будет по-плохому! Раздевайся и ложись! Кому ты нужна после барина и его конюхов? А этот солдат, хоть и раненый турецкой пулей, а все же мужик!
– Не грех девке с барином, когда родители и братья честь ее защитить не могут! – девушка сняла с себя сарафан и с ненавистью посмотрела на мужиков.
Ни покорности, ни смирения в ее взгляде не было.
– Небось, богу молились, когда меня в баню к барину его верные конюхи затаскивали. Рады, что барин подать скостил, на эти денежки скамейку-то купили!
– Что же ты, девка, делаешь, – причитала древняя старуха на печи, – запорют ведь тебя!
– Зря кобенишься! – широкоплечий бородатый мужчина показал на лавку, – Ничего, под розгами совсем другую песню запоешь!
Во взгляде девушки впервые скользнул страх, а скамейка узнала, «розгами» люди называют замоченные в воде прутья.
«А ты боишься! – подумала скамейка. – Те девушки, что приносились в жертву, тоже боялись, когда им перерезали горло!»
Лавка не без удовольствия почувствовала, как в комнате появился аромат почти забытого животного ужаса, того самого чувства, что испытывали приговоренные на заклание люди.
«Катька, что сейчас лежит на мне, пахнет так же! – подумала скамейка, сравнивая поведение своей первой и последней жертвы. – Ничего не изменилось за эти годы. Другое дело, что не каждая добровольно ложилась на меня, зато всех без исключения розги обламывали!»
– Все равно мне не жить, – скамейка вспомнила, как русоволосая красавица с тяжелой косой почти до пят, стояла, сняв сарафан посереди комнаты, ничуть не стесняясь мужчин, а голос ее стих и предательски дрожал. – Делайте со мной что хотите, но замуж за кривого солдата не пойду!
Перекрестившись, она и легла на лавку лицом вниз.
Так скамейка впервые в жизни познакомилась с голым женским телом, вздрагивающим в предвкушении жесточайшего унижения болью и страхом.
– Еще не поздно передумать, – строго сказал брат девушки, вошедший в дом с охапкой прутьев. – Как говорится, стерпится – слюбится!
– Нет! – упрямилась красавица. – Скорее повешусь, чем за него замуж выйду!
– Ну, пусть на лавке свой характер показывает! – мужчины привязали строптивицу вышитыми ручниками за руки и ноги к скамейке и встали по бокам, вооружившись розгами.
Скамейка чувствовала, как отчаянно билось сердце девушки, но она не удостоила воспитателей ответом. «У всех девушек сердце бьется перед поркой! – подумала скамейка, прислушиваясь к сердцебиению Катеньки. – Парни тоже на мне лежали, но девки нравятся больше: уж очень они боятся!» И словно в подтверждение ее слов на дубовую доску упали первые Катины слезы.
«Слезы тоже хороши, но кровь все-таки вкуснее!», – подумала скамья, вспоминая ту, первую жертву.
Послышался резкий свист, тело вздрогнуло, но девушка не издала ни звука.
– Ишь, гордячка! – розги запели одновременно с двух сторон. – Ядрена девка, титьки как дыни, а замуж артачится!
– Простите! Отпустите! – кричала она, виляя попкой.
– Ничего, до свадьбы заживет! – мужики сменили прутья и продолжили наказание.
После десятка розог с пробором от былой строптивости красавицы не осталось и следа: она закричала в голос:
– Хватит! – рыдала она. – Пощадите! Я согласна идти замуж! Только не бейте!
– Так-то лучше! – улыбался отец, бросая прут на пол, но отвязывать ее не торопились.
– Ну-ка развяжите ей ноги, – приказал отец, улыбнувшись в седеющую бороду, и стяните их ручником под лавкой! Сейчас я ей немного ума вгоню!
Сыновья выполнили приказание.
– Это что же ты удумал? – раздался с печки бабкин голос.
– Молчи карга старая, если жить хочешь! – отец семейства раздвинул девушке ягодицы, смачно туда плюнул и втер плевок в шоколадную дырочку.
– Нет! – в отчаянье кричала жертва, понимая, что сейчас должно произойти.
Папа вытащил из штанов огромный уд и с силой ввел его в маленькое отверстие.
– А-а-а! – крик девушки сменился отчаянным визгом, но бородатый мужик и не думал останавливаться. Одним махом введя уд на всю глубину, он начал разрабатывать дочкину задницу со всем своим крестьянским усердием.
«Вот это да, – думала скамейка, легко выдерживая груз двух человеческих тел. – Люди не деревья, активно живут!»
– Запомните, сынки, когда баба говорит, что не может, это значит, что ей можно впендюрить в задницу!
Раскрасневшиеся сыновья с интересом смотрели, как папа долбит дочку, но не вмешивались. Глава семьи он на то и глава, чтобы властвовать над всеми. Тем более что подросшие сыновья еще не были женаты и без собственного надела земли находились в полной отцовской власти. В случае неповиновения им самим пришлось бы лечь на скамейку.
– Если хотите, можете ее попробовать! – папа встал с бесчувственного тела.
От боли и унижения девушка лишилась чувств.
– Только охолоните девку водой!
Братья с охотой послушались.
– А в задницу? – уточнили братья.
– Будет выкобениваться, и в задницу еще раз! – строго сказал отец. – И главное, запасите побольше розог, дурь из невесты выбивать будем! Если кто матери проболтается – сам на скамью ляжет!
Преобразование закончилось, со скамейки встала уже не гордая девушка, рискнувшая перечить отцу, а покорное, униженное и растоптанное существо.
«Горько!», – кричали гости месяц спустя, рассевшись на лавке.
«А не было бы меня, – думала скамейка, – не было бы и этой свадьбы!»
Еще спустя неделю она послужило подставкой для гроба бедной старушки.
«А ведь это куски от меня же!» – поняла скамейка.
– Нам гнить в земле, а тебе гореть в огне! – неслышно сказали ей дубовые доски. Попомнишь нас ужо!
После этого много лет она стояла в большом деревенском доме, сложенном из круглых бревен, на почетном месте под окнами, честно служа крепкой крестьянской семье: на ней и спали, и ставили кадку с квашней, раскладывали ягоды на сушку, ставили корыто купать младенцев – одним словом круглый год находилось дело. Перед троицей и пасхой ее особенно тщательно мыли и натирали воском. Случались и печальные моменты, когда на нее ставили гроб, сопровождая слезами и причитаниями по усопшему.
– Я самая нужная вещь в доме! – как-то раз сказала скамейка всей крестьянской утвари.
– После меня, – отвечала печка и больше ни единого слова из нее было не вытащить, молчалива была.
Остальные предметы не соглашались и принялись спорить до хрипоты, но скамейка с печкой не стали с ними связываться: что спорить, раз все и так понятно. Раз в неделю она действительно становилось самой главной мебелью в доме. Лавку ставили посередине комнаты, и все подрастающее поколение обоего пола по очереди вытягивалось на толстой отесанной топором доске. Ручники, вышитые красными петушками долгими зимними вечерами помогали им не встать раньше срока.
– Претерпевай! – говорили взрослые и с помощью мокрых прутьев учили младших уму-разуму.
Надо сказать, что детям раздеваться и ложиться на скамейку очень не нравилось: шли в ход слезы, мольбы о прощении, но избежать наказания никому не удавалось.
Скамейка обожала субботы. Ей нравилось пить тепло, смешанное со страхом из обнаженных горячих тел, подпрыгивающих извивающихся и орущих благим матом, нравилось впитывать пот и особенно кровь. «Через меня они в ум входят!», – думала она.
– Вырасту, сожгу эту скамейку к черту! – пообещала маленькая девочка, впервые раздевшись и вытянувшись для порки. – Так и знай, противная: гореть тебе в печке!
«А тебе вертеться под розгой, пока замуж не отдадут, а до этого ох как долго, – подумала скамья, – а там будь что будет!»
Улучив момент, когда дома никого не было, девочка принесла несколько прутьев и высекла скамью.
– Вот тебе! Вот тебе! Противная! – прутья ломались о дубовую поверхность, не причиняя никакого вреда. – На дрова напилю!
Лавка была широкая, и поэтому часто прутья обламывались о края. Розог, даже заранее вымоченных, для большой семьи требовалось много, и к ударам мебели было не привыкать, но чтоб бить без человека сверху – это было впервые! В этот момент в комнату вошла мама, та самая красавица, что своим телом обновила скамью несколько лет назад.
– Не обижай скамью, заинька, – тихо сказала она, – кинь прутья в печь, чтобы папа не узнал. Такова наша доля, хочешь, не хочешь, а на скамейку ляжешь! – вздохнула она и погладила ребенка по голове. – Я не хотела замуж, так меня тоже разложили вот на этой самой скамье! Муж, кривой солдат, чужой, примаком в семью пришел, а оказалось – ничего, мужик работящий, пьет мало, бьет редко. [Так в те времена называли мужчин, не увозивших жену себе, а остающихся жить с родителями жены. – Прим. авт.] Потом они обе плакали, мама вспоминала, как в молодости сама пробовала розог.
– Ты уже большая девочка, и должна знать, что страдания нам небеса посылают для смирения! – мама поцеловала ребенка. – Господь терпел и нам велел!
Слезы у девочки высохли, и неделя до субботы протекла незаметно.
Накануне девочка долго молилась перед иконами, прося прощения. «Видать, набедокурила!», – подумала скамейка и не ошиблась.
Вздрагивая от страха и предвкушения боли, девочка разделась, оставив на себе только нательный крестик. Судя по солидному пучку прутьев, готовился очень серьезный урок. Ручниками девочку привязали за ноги и под мышками. «Ну, вредная девчонка, готовься, – мысленно злорадствовала скамейка, – сейчас тебе попадет!» Потом были родительские нотации, и раздался отчаянный визг… «Не позволят меня сжечь, – скамейка крепко держала девочку, – я слишком сильно нужна!»
Поколения сменялись одно за другим: девочка выросла, и накануне свадьбы ее высек в присутствии родителей жених, чтоб «мужа почитала», а потом снова скамейке пришлось держать на себе изрядно выпивших гостей, кричавших «горько».
Ночью молодым постелили на скамью тюфяк и оставили одних. Лавке пришлось стать брачным ложем, слушать слова любви и прочие банальности.
– Ну, давай же! – невеста, раскинув ноги, сладко стонала, теперь уже не от боли, а от удовольствия. Муж трудился сверху.
«Ненавижу тюфяки! – думала скамейка. – Из-за него я девственной крови не попробую!»
– Ах, ах! – девушка вздрогнула и расслабилась. Муж наконец-то довершил свое дело.
Потом лавку вместе с приданным перевезли в дом мужа, снова появились маленькие дети, которых купали в корыте, поставленном на скамью, а потом, дрожа от страха, они ложились на место выросшей матери. На этот раз ее не сожгли, но предсказание запало скамье в душу. «Из других досок плотник гробы сделал, теперь они гниют в земле, одна я на белый свет любуюсь!»
А время неторопливо шло вперед: исчезли ручники, в скамейке просверлили несколько дырок, и теперь держать провинившихся жертву помогали кожаные ремешки, продолжая регулярно, по субботам выставлять на середину комнаты.
Я могу приказывать людям!
Сколько народу побывало в объятиях скамьи, она и сама за давностью лет вспомнить не могла, но двух девушек, помогших ей понять, что она в состоянии внушать людям свои желания, она помнила хорошо.
– Проклятая доска, – девушка потеряла невинность до свадьбы, и теперь должна была получить заслуженную порку, – как я тебя ненавижу!
Она так и не смирилась с воспитательной процедурой, мало того, чем старше становилась, тем стыднее было раздеваться на порку: чувство животного ужаса перед наказанием было для лавки лучшим подарком.
– Ну, – папа строго посмотрела на дочку, – я долго ждать буду?
– Папочка, прости Христа ради, – взмолилась девушка, но потянула чрез голову сарафан.
«Хм, – скамейка не стала спорить, – а когда ты лежала на мне, раскинув ножки под мужиком, – ты совсем не так себя вела! – злорадствовала скамейка. – И кровь твоя была такой сладкой.
Минуту спустя крепко привязанная голая девушка плакала и отчаянно крутила попкой, стараясь спасти ее от жалящей розги, но безуспешно:
– Я тебя на дрова распилю, сразу после свадьбы!
«Знаем, слышали! – скамейка вздрогнула, но хватки не ослабила. – Сейчас тебе глупые мысли из головы выбьют! А я тебя не отпущу!» Розги стали сложиться чаще, и теперь слов стало не разобрать: отчаянный животный визг девушки заменил членораздельную речь.
«Обожаю эти вопли!», – скамья знала, что все девочки и мальчики, что ложились на нее, станут взрослыми, и перспектива сгореть оставалась.
– Ай! Мама! – пока родители обсуждали, продолжить порку или закончить, к девушке вернулась возможность говорить. – Он же поведет меня в церковь в осенний мясоед!
Теперь она не думала о казни вредной скамейки, главное – спастись от продолжения наказания.
– А сейчас великий пост! – строго сказала мама. – Б…[лудница]!
«Всыпьте тогда ей еще с десяток горячих, чтобы не грозилась из меня дрова сделать!», – подумала скамейка, и ее просьба была услышана.
– Вань, всыпь-ка еще с десяток, для пущей памяти! – приказала мама, в молодости сама не раз ложившаяся на скамью.
– Ну, я тоже думаю, что десяти как раз хватит! – папа вынул из корыта новый прут и попробовал его в воздухе.
– Не надо! – девушка отчаянно подпрыгнула и заелозила по доске животом.
«Пристегивать надо девку! – подумала скамья. – Для чего во мне дырки просверлены?»
– В другой раз не забудь пристегнуть ремнем поясницу! – маме поведение дочери не понравилось. – Чтоб меньше вертелась!
– Обязательно вдену! – папа вытянул прутом вздрагивающую попку еще раз.
«Люди понимают мои мысли!», – догадалась скамья, и решила проверить догадку на сестре наказанной девушки, покорно ожидающей своей очереди.
На собственном опыте поняв, что сопротивление увеличивает наказание, девочка разделась и позволила себя привязать.
– Десять розог! – строго сказала мама, пристегивая девушку ремешком за поясницу к доске.
«Всего десять? – мысленно возмутилась скамейка. – Надо добавить еще десять! Крови хочу!»
– Маловато десятка, и еще десять добавим – от меня, – папа помог привязать ремешками руки и ноги, выбрал сразу три прута и стряхнул с них воду.
Старшая сестра, только что сама выпоротая, стояла в углу комнаты, стараясь не пропустить ни одной сцены из страшного домашнего спектакля. Девушки с детства друг друга не любили.
– Так ее, так ее! – печка, занимавшая целый угол комнаты, единственная собеседница дубовой скамейки решила нарушить привычное молчание. – Хорошую хозяйку без розги не воспитаешь! Горшки плохо помыла, золу не вычистила, как следует, так что пора, пора на лавочку!
На этот раз лавке повезло вдвойне. Мужчина, словно угадав мысли скамейки, сек без жалости: несколько раз кончик прута просек кожу и лавке удалось попробовать теплой крови.
«Люди понимают мои мысли! – поняла скамейка и решила попробовать дать мысленный приказ еще раз в следующую субботу, но ничего не получилось: девочка заболела, и наказание отложили, а потом скамейка просто забыла об эксперименте: надо было принять на себя пять пострелят и одну девушку-подростка. Дел заслуженной мебели было так много, в качестве приданного ее не отдавали, а оставляли дома.
Шли годы. Теперь на ней не спали: в комнате появилась железная кровать. Образа в углу заменил подслеповатый телевизор, многократно менялась мебель и сгнившие венцы, перекрывалась крыша. Познакомилась она и с новым незнакомым запахом ружейного масла и патронов, когда старый дед, которого она помнила еще пацаненком-сорванцом, разбирал и чистил на ней ручной пулемет. [Об этом событии подробно рассказано в истории «Старый пчеловод». –http://www.proza.ru/2012/05/13/666 Прим. автора]
Только скамья неизменно стояла под окнами. Предсказание чуть было не сбылось, когда старый дом хозяева заколотили, а заслуженную дубовую скамью вынесли в сарай.
А между тем, пока скамейка пылилась без дела, в заброшенной деревне началась новая жизнь.
Рядом прошла шоссейная трасса, стали нарезать землю для садоводства, местные жители обрадовались: значит, будут люди, магазин и работа на участках новых владельцев.
Их надежды, в общем, оправдались, правда, в считанные годы грибной лес был вытоптан, зато садоводы платили за навоз и молоко такие деньги, что за год в совхозе не заработаешь.
Пока скамейка вспоминала былые времена, Катенька немного успокоилась, стала ровнее дышать, видимо, смирившись с тем, что наказание неизбежно, а веревки слишком крепкие для того, чтобы их разорвать.
«Столько лет простояла в сарае, – скамейка обожала праздничные дни, когда перед поркой ее шпарили и скребли до блеска и натирали воском. – Ну, ничего, девочка, самое интересное у тебя впереди. Я постараюсь сделать так, чтобы меня вновь перенесли в дом на главное место! Пусть новый хозяин полюбуется, как Катькина попка поведет себя при близком знакомстве с розгами! Я не подведу!»
Часть вторая
Наследник
– Ну, домик-пряник, здравствуй! – в наследство от деда Борис получил заброшенный дом, на краю деревни и сад у самой реки. – Это не шесть соток садоводства, это настоящий крестьянский дом и надел земли! И место хорошее. На моей машине всего-то полтора часа езды от города!
В свое время дед-пчеловод не жалел денег и покупал сортовые саженцы в питомнике, но без должного ухода все пришло в запустение.
– Шикарная получится дача! – заколоченные окна вновь увидели свет. – Правда, денег на ремонт придется вложить не меряно!
Поначалу новый хозяин не обратил должного внимания на имущество в сарае. В доме и саду было слишком много работы.
– Неплохое помещение! – Борис, внимательно осмотрел сарай, сложенный из бревен. – Из него шикарный гараж получится: дед все постройки на совесть делал! Весь хлам пожгу, крышу перекрою, привезу железные ворота – круто выйдет!
«А как же я? – скамейка вдруг поняла, что перспектива сгореть стала весьма реальной. – Я ведь еще пригожусь!»
– А это что за девайс? – Борис посмотрел на скамейку. Ему, городскому жителю, не удалось в детстве познакомиться с фамильной реликвией: городским, как известно, ближе диван, да отцовский ремень, но по рассказам матери он знал, что это такое. – Дубовые дрова в камине – это круто!
«Ну, вот и все, – обреченно подумала скамейка, – дождалась!» Наследник с большим энтузиазмом принялся за ремонт, и распилить девайс на дрова просто не доходили руки. Но, наконец, скамейка дождалась счастливого часа, когда ее вновь стали использовать по прямому назначению.
– Интересно, – Борис вышел из дома и увидел, как кто-то с большим усердием обтрясает желтую сливу, – кто же это ко мне в гости пожаловал!
Потихоньку обойдя сарай, он увидел, что сливы подбирает в пакет девчонка лет пятнадцати.
«Воровка!», – понял Борис и крепко схватил за толстую косичку.
– Пусти! – она пыталась вырваться, но безуспешно.
– И кто же это шарится по чужим садам? – Борис крепко держал ее, так что убежать она не могла. – Никак, Катюшка? В последний раз я видел тебя совсем малышкой!
– Тут никто не живет, и все общее! – девочка перестала вырываться, намереваясь усыпить бдительность хозяина, чтобы дать деру.
– Ну, это ты врешь, – Борис решил наказать воровку, – вся деревня знает, что я тут хозяин! Кстати, ты помнишь, как наказывают в деревне грабителей садов? Пойдем-ка в сарай! – Борис вспомнил о скамейке.
– Отпусти меня, пожалуйста! – девчонка стала ныть, но Борис и не думал отпускать косу воровки.
– Добро пожаловать! – Борис отпер дверь, подтолкнув ее внутрь.
«Вот и гости пришли!», – скамейка ощутила давно забытое чувство страха, заполнившее сарай. Так реагировали маленькие и не очень дети, девушки-подростки, и взрослые женщины, собираясь вытянуться на семейной реликвии для заслуженного наказания. Скамье вдруг очень захотелось, чтобы эта девочка легла на испытанную доску обнаженным телом, и, вертясь на привязи, подарила кусочек человеческого тепла.
– Отпустите! – девочка снова попыталась вырваться. – Вы не имеете права меня наказывать!
– Отпустить, говоришь… – мужчина задумался.
«Неужели он простит вместо того, чтобы раздеть и отстегать? – скамейка отдала мысленный приказ. – Накажи больно, по-мужски, хлестко и безжалостно!»
– Значит, сады обчищаем, а потом и права качаем! – Борис стал разглядывать пленницу. – Похоже, крапива уже не кусается!
Девочка, несмотря на обилие в саду крапивы, была одета в шорты, тонкую выцветшую на солнце футболку и сандалии на босу ногу. Тут какое-то шестое чувство подсказало девушке, что наказание неизбежно.
«Быть тебе высеченной», – подумала скамейка, убедившись, что ее дар передавать свои пожелания людям не исчез за годы бездействия, а только увеличился.
– Я больше не буду! – она стояла, опустив голову. – Ну, я оказалась в саду случайно и ничего, кроме нескольких опавших слив не взяла!
– Как будто бы я не видел, как ты помогала им упасть! Значит, больше не будешь… – тут его взгляд упал на скамью, немую свидетельницу разговора. «Дедовская реликвия! – Борису, уже готовому отпустить воровку, вдруг очень захотелось ее высечь. – Это как раз то, что нужно!»
– Ну что, к родителям пойдем? – спросил Борис. – Или как?
– Пожалуйста, не надо, – девочка вздрогнула, – мама шкуру спустит!
– Вообще, шкуру спустить – хорошая мысль! – Борис принял окончательное решение. – К маме, так и быть, не пойдем, уговорила!
Мужчина выдержал многозначную паузу.
– Но без наказания ты у меня все равно не останешься! А вот и то, что нужно! Хорошо, я не успел спалить!
Наконец-то широкая деревянная лавка поняла, что после стольких лет воздержания она снова займется любимым делом.
– Ну-ка, вытри ее как следует! – Борис достал с полки тряпку и, швырнул девчонке. – Дома, небось, у тебя такая же стоит?
– Нет, у нас нет скамейки! А зачем ее вытирать? – не поняла воровка.
– А это чтобы пыль не прилипла к тебе, пока я не вгоню немножко ума в воспитательное место одной непослушной девчонке!
«Проще, чтобы ты не перепачкалась пылью, лежа на мне во время порки!», – подумала скамья.
– Я. Я не. – девочка поняла, что хозяин шутить не намерен.
Вскоре потемневшая от времени доска была готова принять очередную жертву.
– Снимай сандалеты и ложись тыквой кверху!
– Пожалуйста, не надо! – умоляла Катя. – Не надо меня бить, пожалуйста!
– Чем дольше ты будешь собираться, тем дольше я буду наказывать! – пообещал Борис, вынимая из брюк ремешок.
Девочка низко опустила голову, и послушно легла, вытянув руки.
– Ну, вот, молодец! – Борису понравился вид девочки, вытянувшейся для наказания. – Спусти шорты до колен!
Девочка приподнялась на четвереньки, расстегнула пуговку и молнию, слегка приспустила штанишки вниз и легла обратно. Взгляду Бориса открылись темно-зеленые трусики-плавочки.
«Да ей не ремень, а розги нужны, – подумала скамейка, – и задница должна быть голая! Ну, ничего хозяин в порке не понимает!»
– Ремня тебе всыпать, что ли? – Борис сложил ремень вдвое.
– Я больше не буду! – Катя жалобно посмотрела на Бориса.
– Нет, пожалуй. Ремня будет маловато! – Борис, догадавшись о предназначении отверстий, пристегнул ремешком воровку за поясницу, взял с полки моток капроновой веревки и привязал ее за руки и за ноги к ножкам лавки. «Интересные веревки. Тонкие, узкие, но явно очень прочные, – скамейка почувствовала, как девочка пробует путы на разрыв, – такими ко мне еще не привязывали!»
Для девушки время растянулось как жевательная резинка, а скамейка успела вспомнить свою жизнь и даже построить некоторые планы на будущее.
«Правильно, – думала лавка, чувствуя, как дрожит девушка в предвкушении расправы. – Пусть он не торопится начинать экзекуцию, – чем дольше она будет на мне, тем лучше! Столько лет простоя!»
«Руки дрожат так, как будто не меня пытались обокрасть, а я кур воровал!», – Борис вышел из сарая, запер дверь и в зарослях вишенника срезал несколько длинных гибких прутьев.
«Длинные и ровные, – похвалил себя он, – дед учил, что именно такие подходят для порки!»
Вернувшись в сарай, Борис увидел, что девчонка упорно, но безуспешно пыталась перетереть веревки. За годы употребления все края у дырок сгладились, и попытки перетереть капрон, чтобы освободиться, оказались безуспешны.
– Надеюсь, я не заставил себя долго ждать? – Борис показал прутья пленнице. – Ну, вот и прибыли инструменты! Когда я был маленький, мне мама рассказывала, как дед Матвей выдерживал прутья в кадке с рассолом! Чесалось после этого неделю! Жаль, конечно, что нет возможности подойти к этому вопросу обстоятельно! Ну, что же, придется довольствоваться малым. Ничего, и такие розги сгодятся!
Увидев гибкие прутья, девушка потеряла последнюю надежду на спасение.
«Дождалась-таки я своего часа, – обрадовалась скамья, – но трусы-то хоть с нее сними!»
– Надеюсь, ты знаешь, что это такое! – Борис провел кончиком прута по голым пяткам.
Девочка только кивнула головой.
– Приходилось пробовать?
– Нет, нас с сестрой только ремнем стегали! – глазки приговоренной стали круглыми от ужаса. – Не надо, я не хочу!
– Нет, Катенька, от твоего желания тут уже ничего не зависит! – рассуждал Борис, любуясь вздрагивающим телом, – ты уже достаточно взрослая девочка, совершила очень плохой проступок, и по тебе плачут!
«Неужели он ее не разденет? – скамейка почувствовала, как отчаянно бьется сердце Катеньки. – Польза от наказания сильнее!» Она знала, что не один десяток девочек сгорали от стыда и от унижения, когда их заставляли не просто заголить попу, а раздеться совсем.
– Теперь, кажется, все готово, можно, как говорил Михал Сергеевич, нАчать! Вот только нехорошо, если соседи услышат, чем мы тут занимаемся. Впрочем, к дискотекам деревенские привычные! – мужчина включил радиоприемник. – Сейчас найдем музыку пострашнее!»
– Не надо! – Катя повернула к Борису заплаканное личико. – Я больше не буду!
Скамейка поняла, что в этот момент она готова на все, даже на потерю невинности, лишь бы избежать позорного и унизительного наказания. Борис отступил на шаг, полюбоваться пленницей. Привязанная к лавке, мелко вздрагивала и просила пощады хорошенькая девочка-подросток. Тонкий не загоревший треугольник светлым пятном выделялся на фоне темных ног и спины. Борису показалось, что еще не совсем созревшее тело юной женщины ждало наказания.
– Не надо, ну, пожалуйста, не надо! – девчонка поняла, что до порки остались секунды, и отчаянно пыталась спастись от неминуемой кары.
«Нас не догонят!», – орали татушки из динамика.
– Как по заказу! Лучше мелодии для порки просто не придумать! Нет, девочка, надо! – Борис поднял прут и, резко взмахнув, рассек воздух.
– Мама! – девчонка дернулась и судорожно сжала ягодицы, ожидая удара.
– Догонят! – Борис опустил вишняк на круглый зад.
Боль горячей дугой пересекла попку, белой молнией лопнула в мозгу, заставив девушку вздрогнуть, отчаянно дернуться, и напрячь ноги: для плотного обхвата дырочки в ремне не хватило, и несколько сантиметров свободы попке осталось. Потом боль превратилась в зуд, но и это еще не было началом.
– Воровкам место на скамейке! – Борис, решая растянуть наказание, провел кончиком прута по сжавшимся от страха и предвкушения новой боли ягодичкам.
«Так ее!», – злорадствовала скамейка.
– Это не больно! А вот так больнее будет! – Борис начал сечь в такт бесконечно повторяющемуся припеву, не давая никаких послаблений. – Шесть, семь, восемь!
Розга опускалась на беззащитные нежные ягодицы, каждый раз оставляя красный рубец. Пока лесбиянки пели незамысловатый куплет, экзекутор поменял сломанный прут, и перешел на другую сторону скамейки. Там, где кончик прута куснул кожу, красные полоски оканчивались капелькой крови.
– Хватит! – девочка выровняла дыхание, надеясь, что порка уже позади.
– Хватит будет, когда я скажу! – прут вновь со свистом рассек воздух.
«Мочить надо прутики, – скамья привычно подставила бок пруту, соскользнувшему с наказанной попки, – так их на дольше хватит!»
– Ой! Ай! – вопли девочки стали односложными.
– Опять прут о скамью обломился, – Борис взял новый, – жаль, надо было побольше их нарезать!
– Больно! – девчонка извивалась, визжала и просила не сечь больше, уверяя, что все поняла.
«Нет, ей еще мало, – думала скамейка, – сколько лет без работы!» Вопль из динамика, противный свист, и снова прут опустился на юное тело.
– Воровкам по заслугам! – и Борис отшвырнул обломанный прут в сторону. Целых два раза татушки повторили идиотский припев без болевого сопровождения. Она начала успокаиваться, видимо решив, что наказание окончено.
– Ну, отдохнула, – тут Борис взял свежую розгу, чем вызвал громкий вопль отчаяния, – тогда продолжим!
«Хороша ведь, негодница!», – подумал Борис, любуясь проделанной работой. На попе уже не оставалось свободного места, и удары пришлись чуть выше ягодиц и на обнаженные ляжки девушки.
– Ничего, – Борис решил, что последние удары должны быть наиболее сильными и болезненными, – недельку на речку не походит! А с родителями, если будут качать права, я разберусь!
Татушки наконец-то отпелись, и экзекуция закончилась вместе с последним сломанным прутом. И палачу и жертве понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя: ни тот, ни другой не представляли, каким приключением обернется сегодняшний вечер.
– Развяжи меня, – девушка немного успокоилась и теперь жалобно всхлипывала, надеясь, что наказание окончено, – пожалуйста!
– Развязать? – извивающееся юное тельце произвело на Бориса такое впечатление, что он решил не ограничиваться поркой.
«Впендюрь ей в задницу! – подумала скамейка, поняв настроение Бориса. – В качестве дополнения!»
Член в штанах давно стоял колом и упускать возможность разрядиться, когда тут такая вкусная девушка, было глупо. Тут взгляд его упал на банку с медово-прополисной мазью, оставшейся еще со времен деда Матвея, которой он мазал руки и другие места для активного долголетия.
– А вот это именно то, что надо! – Борис снял крышку и понюхал. – Думаю, она если и выдохлась, то для смазки все равно подойдет!
Отбросив розгу, он отвязал девчонке ноги, снял полностью трусики и штанишки, а потом вновь связал лодыжки, но уже под скамьей.
«Молодец! Догадался!» – думала скамейка, наслаждаясь судорогами жертвы. – Как он ее пробрал! Мало не показалось! Жаль только, мало крови. Всего пять капелек!»
«Зачем он это делает? Неужели еще будет бить?», – Катька зажмурилась и замотала головой.
– Ну, Катенька, продолжим твое воспитание! – Борис несильно пошлепал ладонью по избитой попе. – Меня нельзя, я девочка! – заплакала Катя, догадавшись о намерениях мужчины.
– Девочкой и останешься! – Борис провел рукой по ягодицам, с удовлетворением ощущая жар исполосованного тела, склонился над бесстыдно выставленной маленькой шоколадной дырочкой, намазал ее дедовской мазью.
– Нет! – Катя попыталась сжать очко, но Борис ввел туда смазанный указательный палец до самого основания.
– Расслабься! Будет Легче! – Борис завернул крайнюю плоть, намазал мазью головку и приступил к делу.
Катенька, как только бесстыдный палец убрался из ее попки, решила, что мучительное и унизительное наказание уже позади, но тут почувствовала, как сильные мускулистые руки еще сильнее разворачивают ягодицы, и тут внезапная невыносимая боль вторглась внутрь девичьего тела.
– Нет, нет! – хрипела Катя. – Прекратите, не надо!
Капроновые веревки больно впились в тело, но скамейка и не думала отпускать Катю. Борис, навалившись сверху, не упустил возможности облапить ладонями соски юной жертвы.
«Пусть вытворяет, что хочет, лишь бы взял меня обратно в дом!», – подумала скамейка, поскрипывая под тяжестью двух тел. В свое время ее добротно собрали на шипы, но годы простоя не прошли даром, и теперь они немного рассохлись.
– Мне решать, что надо, а что нет! – мужчина, преодолев плотный охват кольца, начал двигаться, постепенно увеличивая темп, а потом тяжело задышал и навалился на нее всем телом. – Лежи, как лежала, если не хочешь еще розог!
– Мама! – Катя почувствовала внутри себя неслабых размеров орган.
– Расслабься! – Борис принялся разрабатывать отверстие, в такт движениям сжимая нежные девичьи грудки.
Тут скамейка поняла, что в стонах и воплях наказанной девочки появились новые нотки. «Ну, все, сомлела девка, – вспомнила скамья, что в давние времена ее время от времени использовали и для плотского греха. – Так кричат не от боли, а от удовольствия!».
– Теперь можешь встать и одеться! – Борис расстегнул ремень и перерезал веревки.
Катя, не вставая с лавки, сдернула футболку вниз по спине и села, охнув, на скамейку. Ее лицо было красным, как помидор, глаза блестели, а слезы чудесным образом успели высохнуть. Набухшие грудки приподнялись, и Борису показалось, что соски уставились на него недоуменным взглядом.
– Можно мне в туалет? – униженно попросила она, опуская майку на живот.
– Пожалуйста! – Борис достал ведро и поставил его перед девушкой. – Садись.
Это было уже слишком, но мочевой пузырь и прямая кишка подавали сигнал о последних секундах задержки.
Катя села на ведро, закрыла глаза, чтобы не видеть лица Бориса, и расслабилась. Большего позора и унижения ей в жизни испытать не удалось.
– На! – Борис протянул одежду, и не думая отворачиваться. Он не без удовольствия наблюдал, как морщится Катенька, натягивая шорты. Трусы она положила в карман.
Тело Кати мучительно и почему-то очень приятно ныло. Она встала, каждый шаг доставался с трудом. Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного.
– Ведро сама вынесешь и помоешь! – Борис подтолкнул девушку к выходу.
«Запомни, ты сама придешь сюда и снова на меня ляжешь! – потребовала скамейка. – Я слишком долго постилась!»
Катя вздрогнула, услышав этот мысленный призыв. После этого скамейка слышала разговор о вреде воровства и о том, что сливы она может унести с собой, в качестве моральной компенсации. Потом двери сарая скрипнули, и скамейка вновь очутилась в темноте.
Рано утором Борис принялся обкашивать сад.
«Надо привести из города сетку и обсадить сад по периметру колючими кустами!», – решил он.
Катя, отмочив в реке наказанную попку, ничего родителям не сказала, но ее почему-то вновь и вновь тянуло в сад к жестокому соседу.
– Ну вот, – Катя бродила по скошенной траве, – уехал! И слив не хочется!
Из сарая казалось, исходил призыв: я жду тебя на порку!
Часть третья
Девственницы под сметаной
В следующий приезд Борис увидел, что Катя, ничуть не стесняясь, вновь обтрясает деревья.
– Ты знаешь, мне понравилось! – сказала она, даже не собираясь убегать. – О таком сексе у нас в деревне не знают. А что еще умеют в городе?
– Пойдем в сарай! – он взял ее за руку. – Поможешь мне отнести скамейку в дом!
– Пойдем! – она пошла вслед за ним.
«Я знала, я знала, что меня вернут назад!», – скамейка была готова скрипеть пазами от счастья, но благоразумно не выдавала своего восторга, и даже забыла напомнить новому хозяину о розгах для воспитания Катеньки. Впрочем, тут пришел ее черед удивляться. За годы, проведенные в сарае, дом неузнаваемо изменился: стал выше, обшился пластиковой вагонкой. На полу лежал линолеум. Из мебели не сохранилось ничего. Даже огромная печка – старая подруга – была разобрана, на ее месте стояла «шведка» с камином из желтого кирпича. Старые кирпичи пошли на фундамент. Даже вместо окон стояли пластиковые стеклопакеты.
– Ну, теперь займемся воспитанием воровки! – он включил свет и толкнул ее лавке. – Раздевайся!
«Почему, какими судьбами я здесь, в этом доме? – Катя дрожала как осиновый лист, и, не выдержав напряжения, села на лавку. – Не хочу!»
«Не хочешь, но будешь!», – подумала скамейка, отметив про себя, что как только голое тело соприкасается с нею, она может читать и человеческие мысли.
– Ну, моя хорошая, – Борис внимательно осмотрел девушку с ног до головы, – раздевайся.
– Как?
– Полностью!
По спине девушки поползли мурашки. В тот раз он снимал с нее трусы, а теперь ей предстояло самой раздеться перед мужчиной.
Предательская слезинка покатилась у нее из глаз, но отступать было некуда: она сама пришла в этот дом.
– Ну, так то лучше! – Борис по-хозяйски осмотрел тело, вздрагивающее от каждого прикосновения. Вполне созрела девушка. – Что расселась? Встать, руки за голову!
Мужчина собрал груди в ладони. И тут тело Катеньки предало свою хозяйку: шарики грудей набухли, приподнялись, а соски набухли как тогда, в сарае.
– Ну, раз прошлый урок тебе впрок не пошел, – Борис, ощупав девушку с головы до пят, подтолкнул девушку к скамейке, – ложись сама, но на спину!
«Что он собрался делать?», – не поняла скамейка.
Катя покорно легла на тихонько скрипнувшую от удивления скамейку, и позволила привязать руки за головой.
«Как восхитительно она дрожит, – лавка млела от удовольствия, – послушалась меня, старую, пришла и легла. То ли еще будет!»
Борис, не спеша, по-хозяйски провел руками по вздрагивающему телу и накрыл ладонью лобок, а пальцами пошевелил потаенные девичьи губки.
– Что угодно, но только не туда, – Катя сдвинула еще не привязанные ноги, – а бить будешь сразу или потом?
– Нет, девочкой ты и останешься, как я и обещал, – Борис связал ступни девушки под лавкой так, чтобы она не могла сопротивляться, а заодно и прятать заветное местечко. – А вот теперь начнется самое интересное, – мужчина разделся сам, завернул крайнюю плоть и намазал восставший член густой сметаной.
«Что он собирается сделать?», – Катя со страхом смотрела за незнакомыми и ужасными приготовлениями. Скамейка поняла, что в голове жертвы царит полный сумбур: ей и больно, и стыдно, и страшно одновременно. Она так и не могла понять, почему сама добровольно отдала себя в руки злобному соседу и ждала своей участи, не имея возможности пошевелиться.
– Ну, моя хорошая, – Борис уселся ей на грудь, и слегка приподнял Катину голову руками, – открой шире ротик и облизывай! И не вздумай кусаться!
Катя, глотая слезы, принялась работать языком.
– А теперь обхвати его губами и двигайся в такт моим рукам! – Борис регулировал движения Катиной головы. – Молодец! Хорошо учишься!
«Да. Время идет вперед, – скамейка прислушивалась к чмокающим звукам и тяжелому дыханию Бориса. – Так на мне не занимались никогда!»
Потом мужчина застонал, а девушка закашлялась.
– На первый раз прощаю! – Борис встал со скамейки. – Теперь я хочу попробовать девственницу! – Борис привязал Катины запястья над головой, принес крем, помазок, бритву, и ловко лишил девушку растительности на лобке. – Только не вертись, а то порежу!
Картина происходящего повергла девушку в водоворот ощущений, в которых перемешалось все, и стыд, и волнение и возмущение. «Что же он такое делает? – истерично вертелась в голове мысль. – И почему я это позволяю?»
– Так будет вкуснее! – он вытер девушку горячим мокрым полотенцем.
Катя закрыла глаза и почувствовала, как что-то мокрое и скользкое стало пробегать по животу. Любопытство пересилило стыд и унижение: открыв глаза, она поняла, что это сметана.
С видом гурмана-эстета Борис сделал сметанную дорожку от шеи до лобка, восьмеркой вокруг грудей, а на лобок и половые губы извел практически весь оставшийся запас.
– Девственница под сметаной – такое блюдо, что не в каждом ресторане подают! – улыбнулся Борис, становясь над Катей на четвереньки.
Язык мягко заскользил по телу, не оставляя после себя ни капли сметаны. Правда, кое-где приходилось проходить по три-четыре раза.
– А у нас сметана вкуснее! – Катя, уже не стесняясь соседа, стала одеваться. – Спасибо!
Девушка так и не смогла понять, почему у нее вырвалось это слово.
– Иди в сад, и набери, чего хочешь! – улыбнулся Борис. – На вот, возьми корзинку, потом принесешь мне ее обратно!
После этого приключения Борис разобрал скамью, проклеил все пазы «фоксиполом» и оставил сохнуть на неделю.
– Ну, девайс предков, – он ласково провел ладонью по гладкой доске, – чувствую, ты мне пригодишься: сдается мне, что Катьку сечь будем регулярно!
«А ведь девочка тебе понравилась! – скамейка правильно угадала ход мысли хозяина. – Жаль только, если он в нее влюбится, тогда до крови уже не посечет! Знаю этих людей!»
Утром, прихватив с собой большую бутылку водки, Борис пошел к Катькиным родителям договариваться о покупке сметаны, молока, яиц, навоза и помощи детей в саду и по дому.
Все было улажено быстро к обоюдному удовлетворению: колхоз агонизировал, денег не платили, и жители были рады любому дополнительному заработку.
К следующему визиту Катеньки Борис подготовился иначе: она помогла навести в доме порядок, накрыла на стол, и лишь потом настал черед скамейки, нетерпеливо дожидавшейся своего часа.
На этот раз после порки Катя лежала на спине, запястья и лодыжки были вновь привязаны под доской, а Борис уселся на нее в позиции 6 на 9, не позабыв и про сметану для себя и для Катеньки.
– Как говорится, ты мне, а я тебе! – в двух словах мужчина объяснил, что будет делать, и чего он хочет.
Так Катя подружились с наследником, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте и странности в поведении Бориса. Выражались они в том, что он привез из города большую пластиковую бочку, замочил в ней изрядный запас розог и частенько сек Катю, когда за дело, а когда и просто так.
«Хочу за него замуж! – скамейка прочитала мысль девушки, отличную от обычных страданий. – Ради этого я все перетерплю, и скамейку, и розги!»
Прошло три года. Девушка повзрослела, пережила серию крупных домашних скандалов: вся деревня знала, что она игнорирует всех местных парней, слишком часто бегает к Борьке домой и засиживается там надолго. Родители, получавшие регулярный доход от соседа, до поры до времени молчали, но тут Маруська, Катькина младшая сестра, рассказала по секрету родителям, что в прошлый приезд Катька парилась с Борисом в бане.
Скандал был не шуточный: папа так зверски высек девушку ремнем с пряжкой, что привычная к боли девушка до приезда Бориса лежала только на животе. Кончилось тем, что Борис отвез Катю с мамой к гинекологу в райцентр.
– Девственница, – доктор после осмотра вышел в коридор, – только синяков на попе много! Могу составить акт и помочь написать заявление в милицию!
– Не надо! – Катина мама отказалась от справки, и Борис привез их назад.
«Немощен мужик!», – решили деревенские, и смотрели на Бориса сочувственно, а Катя затаила на младшую сестру лютую злобу.
Как-то раз, когда Бориса не было дома, Катя привела Марусю, свою сестру помочь прибраться. «Хорошая девчонка, – подумала скамья, увидев сестричку. – Вот только почему она до сих пор на мне не лежала? Нехорошо!» К приезду из города жениха девушки накрыли стол, а Борис привез из города множество вкусных вещей.
«А высечь Маруську надобно, – мысленно приказала скамья, – эвон какая вымахала, а розги не отведала!» К великому сожалению скамейки, на этот раз Маруся ушла домой, так и не отведав ивовых прутьев, но после этого вечера Борис почувствовал, что его стало тянуть к младшей сестренке невесты, Марусе. «Высечь, а потом как Катьку!» – решил мужчина и совершенно откровенно признался в этом невесте.
– Если хочешь за меня замуж, организуй мне встречу тет-а-тет!
– Хорошо, – Катя не забыла, кому была обязана звездами и полосами от папиного ремня, когда тот узнал о ее сомнительной дружбе с Борисом. – Мы придем полоть к тебе картошку, а ты привези ей из города джинсы! Размер 44!
Младшая сестренка, донашивающая все ее вещи, очень комплектовала, что всю жизнь ходит в обносках, и не упускала подстроить сестричке гадость или донести о шалостях родителям, но, узнав, что прополкой можно заработать на джинсы, с радостью согласилась.
Расстегивая пуговки на кофточке, Маруся поняла, кто подсунул ей деньги. И тут скамейка почувствовала знакомый запах ужаса, который давно перестала испытывать Катя: сестричке впервые приходилось раздеться перед посторонним мужчиной.
– Маруська, – Катя решила вмешаться, – позор семьи, снимай трусы!
Купальник упал на пол. Перепуганная Маруся стояла, прикрываясь руками.
– Это не я! – несмотря на летнюю жару, девочке стало холодно.
– А кто же? – Борис вплотную приблизился к ней, и Маруся почувствовала запах дорогого одеколона.
Мужчине очень захотелось дополнительно унизить «воровку», и он бесцеремонно коснулся ее грудей. И тут у девушки сработал безусловный рефлекс: она дала Борису звонкую затрещину и тут же поплатилась.
– Ну что, милашка, – Борис потер след от затрещины, – это только удвоит наказание. Ложись! На спину!
Девочка, поняв, что совершила непозволительную глупость, растратила остатки мужества, перспектива быть наказанной стала реальной. Девочка смотрела в пол, мозг отчаянно искал пути к спасению.
«Бежать!», – сверкнула отчаянная мысль, но окна плотно закрыты, а единственный выход перекрыт Борисом.
«От меня еще никто не убегал!» – думала скамейка.
– Это не я, это Катька! – отчаянно заорала Маруся, чувствуя, как ремешки прижимают ее к доске.
– Ну, ты полежи, а мы сейчас! – Борис, притянув руки Маруси над головой к скамье, налил себе и Кате водки. – Перед наказанием не грех и расслабиться!
Маруся лежала, мотая головой, и слезы ручьем текли из девичьих глаз на дубовую доску.
«Это не кровь, но тоже очень вкусно, – решила скамья, – а кровушки я сегодня попробую!»
– И не вздумай жаловаться родителям, – Катя помогла застегнуть ремень на животе сестры, она решила сама принять участие в наказании, – узнают – семь шкур с тебя спустят.
Тут в Марусе сломалась туго натянутая пружина, тело обмякло и перестало сопротивляться.
– Ты рано расслабилась, – заметил Борис. – Катька, держи ей ноги. Отпустишь, сама на скамью ляжешь!
Девушка оказалась с задранными над головой ногами, выставив на обозрение мучителю непоказуемое местечко.
– Так-то лучше! – мужчина провел кончиком прута по девственным губам. – Сама считать будешь, а собьешься – начнем сначала! Поняла!
– До скольки ей считать? – поинтересовалась Катя.
– До пятидесяти! А если собьется – начнем сначала!
«Сейчас опять ударит! – услышала скамейка мысли Маруськи. – Ударит!»
Маруське было мучительно стыдно оттого, что ее вот так, что родная сестра выставила на показ мужчине. Даже родители, изредка заголявшие ее для порки ремнем, так бесстыдно Марусю не раскладывали!
От каждого прикосновения прута к половой щели девочка вздрагивала, пыталась вырваться, но Катя крепко держала ее за лодыжки. Тут скамейка решилась вмешаться.
«И еще за затрещину добавь хоть десяток!», – потребовала она.
– Правильно, и еще десять за затрещину! – Борис решил добавить наказание.
Он отошел на полшага, осмотрел еще раз картинку и взмахнул прутом.
«Отомщу обоим, – успела подумать Маруся, собрав остатки мужества в кулак, – отмщу страшно и жестоко, а теперь главное – не сбиться!»
– Раз, – Маруся приняла первый жгучий поцелуй. – Два! Три.
Экзекуторы не торопились, позволяя девочке отдышаться, и ей удалось, не сбиваясь, отсчитать всю порцию.
Это зрелище так понравилось Борису, что он решил продолжить наказание. Голая девочка с косичкой вызвала в нем такую волну желания, что он не раздумывал.
– Катька, держи ее и не отпускай! – снова пригодилась сметана, мазь деда давно кончилась. – Что вы делаете! – Маруська почувствала внутри себя палец.
– Наказываю воровку! – Борис лихорадочно стал сдергивать с себя брюки.
Катька, хоть и испытывала жгучую женскую ревность, не стала вмешиваться.
– Не надо! – заорала Маруся, когда член стал раздвигать колечко ануса. Такой боли девочка не испытывала никогда в жизни. Борис лежал сверху и тяжело дышал ей в ухо. «Теперь-то я знаю, чем она тут занималась с женихом! – в отдаленном закоулке сознания родилась мысль о мщении сестре. – Надо рассказать об этом родителям!»
«Если у тебя шевельнется язык, – подумала скамейка, – ты у меня всю оставшуюся жизнь под розгами пролежишь!»
– А теперь, вытри ее мокрым полотенцем, и привяжи ноги под скамейкой! – девушка после изнасилования обкакалась, и Борис, разрядившись, пошел мыться. – Я скоро приду!
– Я же твоя сестра! Отвяжи меня! – Маруся, глотая слезы, жалобно просила Катю. – Я никому ничего не скажу!
– Сестры не выдают родителям девичьих тайн! – строго сказала Катя, приведя Марусю в порядок.
– Ты должна делать это медленно и ласково, – произнес Борис, усаживаясь девушке на грудь, – приступай, а Катенька займется тобой снизу!
В Марусином рту стоял неприятный привкус.
Девушке хотелось пить. Руки и ноги, заломленные под скамейку, болели, а истерзанная попка, казалось, печется как картошка.
По его приказу, лесбийской любовью с несовершеннолетней сестрой занялась Катя.
Все это он фиксировал на видеокамеру, установленную в комнате на штативе. Девочка мало-помалу «приходила в сознание», осознавая произошедшее. Ее глаза забегали, а на лице отразился испуг и смятение.
– Так то лучше! – Борис налил ей стакан водки и заставил выпить. – Теперь, как говорил Потемкин Таврический племяннице после порки, ты поумней стала!
Когда она поняла, что с ней сделали, то, не перенеся позора, бросилась в реку, но холодная вода быстро отрезвила ее.
Теперь каждую копейку она откладывала, чтобы купить канистру с керосином. «Я им устрою медовый месяц!», – думала она, засыпая. Только мысль о мести позволяла ей жить.
Потом была свадьба. Скамейку вынесли вместе со столами на улицу, кричали «горько» и поздравляли новобрачных.
«Наконец-то и я накопила денег на подарок! – думала Маруся. – Но я подожду до свадьбы!»
– Куда мы едем? – набравшись смелости, проговорила она.
– На дачу, – Борис жал на газ, предвкушая сладкую ночку. – Там будем наказывать тебя за воровство!
«Это же Маринка из нашей деревни! – подумал Борис, узнав девочку. – Ну, это уже ничего не меняет!»
– А как надолго? – девочка еще надеялась выбраться из этой переделки.
– Возможно, навсегда, – хрипло засмеялся он. – Видела прутики, что на заднем сидении лежат? То-то они нам пригодятся!
Было в этом смехе что-то ужасающее и безнадежное.
– Раздевайся! – Катя выключила телевизор, поняв, что спектакль будет гораздо интереснее сериала.
«Наконец-то для меня хозяин новенькую привез! – обрадовалась скамейка. – А то Маруська к нам не ходит, Катьку он перестал изо всей силы драть, сколько времени я крови не пробовала! Оттянусь сегодня на полную катушку!»
Маринка медлила раздеваться.
– Ах ты тварь! Воровать радиоприемники, так ты первая? – заорала она диким голосом, и, схватив девочку за волосы, ударила прямо по груди. Потом, продолжая удерживать несчастную, ударом ноги раздвинула ей ноги и от души врезала коленкой прямо в промежность. Девочка вскрикнула от дикой боли, пронзившей все тело, вырвавшись из рук Кати, рухнула на пол и тихонько, как маленький щенок, заплакала.
– Тебе же хуже будет! – Катя поставила на середину комнаты скамейку и помогла Борису раздеть и привязать отчаянно сопротивляющуюся жертву.
«Ну, настал мой черед, – обрадовалась скамейка, чувствуя, как дрожит в ожидании порки юная жертва. – Сейчас ее научат уму-разуму!»
Через полчаса, проведенных на скамейке под розгами, девушка была согласна на все, что угодно.
– Катя, тащи сметану! – насладившись визгом и стонами жертвы, Борис привязал рыдающую Маринку спиной к скамье, собираясь попробовать свое любимое блюдо. – А я пока немножко поупражняюсь в искусстве интимного бритья!
Девушка уже не сопротивлялась и позволила Борису снять с лобка и половых губ всю растительность до последнего волоска.
– Вот теперь дело идет к сметанным поцелуям! – для начала мужчина заставил невесту и девочку-подростка, заниматься лесбийской любовью.
«А все-таки хороша у меня невеста!», – он смотрел, как голая Катенька сидит на лице пойманной воровки и жмурится от явного удовольствия. Через несколько минут Катю сотрясли судороги, она заорала не своим голосом и кончила, а потом Борис, насладившись эротическим спектаклем, сам сел на скамью, поставив жертву перед собой на колени.
– Если будешь плохо лизать, порежу на кусочки! – пообещал он.
Теперь Катя смотрела, как по подбородку Марины стекали слюни, смешанные со спермой.
«Хочу девственной крови!», – потребовала скамейка, и Борис послушался.
– Нет, прошу вас, пощадите! – Маринка вздрагивала под Борисом, чувствуя, как член уперся в девственную преграду. – Нет!
Но Борис уже не мог остановиться. Толчок, еще один, и все было кончено. Присутствие Катьки, молчаливо соглашавшейся с его намерениями, только раззадорило пыл.
Еще немного, и скамья получила долгожданный подарок. А Катя несколько минут неподвижно сидела на лице девочки, продолжавшей ласкать ее щель. Потом слезла и уселась возле стены. Настала очередь мужа, возбудившегося от такого зрелища, продолжить мучения.
Закончились полевые работы, и началась подготовка к свадьбе. Все было так, как задумывалось изначально – счастливые молодожены, пышная свадебная процессия, многочисленные гости и пьянка на всю деревню.
Но один «подарок» оказался страшным сюрпризом для изуверов – в день их венчания всплыл труп Марины. Это известие произвело много шума, и чуть было не расстроило веселую свадьбу.
– Дурной знак! – судачили деревенские бабки.
Но водку все выпили и за здоровье молодоженов, и за упокой души Марины. Убийство сошло злодеям с рук, так как никому не могло прийти в голову, что к нему причастны новобрачные.
Хмель после брачного пира супруги решили выгнать в бане.
«Теперь я мужняя жена, – думала Катя, запаривая веник. – Вот только сжечь надо противную скамейку! Сколько пришлось вытерпеть ради этого золотого колечка! Ну, ничего, теперь я в доме хозяйка!»
– Жарко, – заплетающимся языком произнесла она.
– Потерпи, – Борис, ласковым шлепком повалил жену на полку. – Если ты думаешь, что после свадьбы розги ушли в прошлое, то ошибаешься! Твое воспитание только начинается!
После парилки был холодный квас с медом и мятой, и мыльные ласки.
– Теперь ты чистая, и пора нам пачкать простыню! – Борис помог супруге одеться.
– Ох, ах! – стонала Катя, лежа на широкой супружеской кровати, купленной специально в «Икее».
Такого с ней точно никогда не было. За годы общения с Борисом она многому научилась, но с девственностью ей предстояло расстаться только сейчас.
Что-то огромное, теплое, проснувшееся внизу живота стало заполнять сознание. Ослепительная вспышка где-то в центре мозга вызвала громкий крик. Так под розгами она не кричала никогда. Это был крик невероятного наслаждения.
«Мною побрезговали, – думала скамейка, – ну, ничего, у Катьки появятся дети, их снова надо будет воспитывать! – тут скамья почувствовала знакомый запах горящего дерева, вместе с противным запахом горящего пластика, но это пахло не из камина, а откуда-то с улицы. – Горим! – скамья первой поняла опасность. – Ну, что же вы не чувствуете?»
Маруся повредилась рассудком и теперь лечится в больнице закрытого типа. Вместе с гибелью скамейки в Кате проснулась совесть: каждую ночь ее преследовал образ убитой Марины и безумный хохот сестры.
– Все, не могу больше! – говорила она участковому, глотая слезы. – Посади меня в тюрьму! Моя сестра и Маринка каждую ночь ко мне приходят!
Она написала явку с повинной.
– Только не отправляйте меня домой! Муж убьет!
Деревенские жители, да и садоводы-соседи никак не могли поверить, что молодая семья на самом деле оказалась безжалостными убийцами и маньяками-извращенцами.
Как известно, наш суд – самый гуманный суд в мире, и вместо вышки или пожизненного заключения ему дали всего пятнадцать лет. Правда, Борис умер в камере на второй год отсидки, он так и не узнал, что за решеткой Катя родила сына. Катя сейчас досиживает восьмилетний срок в колонии общего режима, администрация рассматривает вопрос об ее условно-досрочном освобождении.