лихачев молитесь за меня

Лихачев молитесь за меня

И трава начинала как флейта звучать. Я ловил соответствия звука и цвета,

И когда запевала свой гимн стрекоза, Меж зеленых ладов проходя, как комета,

В каждой радуге ярко стрекочущих крыл Обитает горящее слово пророка,

И Адамову тайну я чудом открыл.

Я любил свой мучительный труд, эту кладку Слов, скрепленных их собственным светом,

загадку Смутных чувств и простую разгадку ума,

В слове правда мне виделась правда сама, Был язык мой правдив, как спектральный анализ, А слова у меня под ногами валялись.

И еще я скажу: собеседник мой прав,

В четверть шума я слышал, в полсвета я видел, Но зато не унизил ни близких, ни трав,

Равнодушием отчей земли не обидел, И пока не земле я работал, приняв

Дар студеной воды и пахучего хлеба, Надо мною стояло бездонное небо,

Звезды падали мне на рукав.

Ну, а теперь действительно все. Храни вас Господь!

Виктор Васильевич Лихачев. Родился в 1957 году в городе Киреевске Тульской области в семье учителей. Историк, журналист, писатель, драматург. Член Союза писателей России. Автор романа «Кто услышит коноплянку?», повести «Дневник путника», пьесы «. И матерь их Софья», рассказов. В настоящее время живет в подмосковной Дубне.

Всяк живущий на земле есть путник. Святой Тихон Задонский

18 июня 1991 года. Благословение святого Амвросия.

Мы разговорились. Оказалось, что мой собеседник приехал в Оптину пустынь неделю назад. Сам он с Алтая, но последний год жил в Питере. Побродяжил на своем веку изрядно, много чего видел, но лучше места, чем здесь, еще не встречал. Как долго пробудет здесь? А Бог его знает. Может быть, останется навсегда. Пока его определили сторожить монастырскую гостиницу. Вон она сзади, сейчас там паломники живут, но ее надо всю ремонтировать. Из окна он и увидел меня и вышел сказать, что если стесняюсь войти, то это напрасно. В келью к батюшке всех пускают. Поблагодарив его, я уже собирался открыть калитку, но, видимо, ему было скучно и он хотел поговорить еще.

— Что так скоро? Поживите. Тут замечательно.

— Хочу по России пройтись. Пешком, как люди в старину ходили. А откуда начинать идти, как не из Оптиной?

— И куда путь ваш лежит, если не секрет?

— И куда путь ваш лежит, если не секрет?

— Какой там секрет. Просто я сам не знаю, куда приду. Есть месяц отпуска, есть примерный путь, а до какого места хватит сил дойти.

— Понятно. И все-таки напрасно вы уходите, помяните мое слово.

Так уж случилось, что всего лишь месяц назад мне в руки посчастливилось взять книгу, рассказывающую подробно и обстоятельно о жизни святого старца. Может быть поэтому, когда вошел в келью, показалось, что я уже был здесь. Тихо горит лампадка. Иконы. Фотографии. Какие горние выси открывались его взору из этой крошечной комнатки, ставшей местом духовного притяжения для всей России? На ум почему-то пришли слова старца: «Мы должны жить на земле так, как колесо вертится: чуть только одной точкой касается земли, а остальными непременно стремится вверх; а мы как заляжем на землю, так встать не можем». Губы мои будто сами собой стали шептать молитву. Словно какой-то нарыв прорвало. Я не искал слова, они приходили сами. Сейчас, когда я пишу это, мне уже не удается вспомнить те слова, вернуть то состояние. Помню только, что будто увидел себя со стороны, и жизнь свою увидел, грешную и бестолковую, в которой было столько показного, ненастоящего, столько суеты и пустых слов, хождения в потемках и самомнения.

Источник

Молитесь за меня — Лихачёв В.В.

Предисловие

Гос­поди, нико­гда не думал, что самое труд­ное дело – писать о себе: пишешь, а тебя бро­сает, как корабль в бурю – от глу­пого пафоса до хан­же­ской сми­рен­но­сти, и обратно. И вроде бы, не писать нельзя – пола­га­ется. Хотя если хоро­шенько поду­мать, что лучше буханки све­же­ис­пе­чен­ного хлеба рас­ска­жет нам о хле­бо­пеке? Так и о писа­теле, лучше всего рас­ска­жут его книги. Будем счи­тать, что та, кото­рую вы дер­жите сей­час в руках и есть рас­сказ обо мне. А еще мне хочется доба­вить, что я, Вик­тор Лиха­чев – очень счаст­ли­вый чело­век. Посу­дите сами: родился в Рос­сии, самой луч­шей стране на свете, Бог дал мне воз­мож­ность зани­маться люби­мым делом, дал мне счаст­ли­вую воз­мож­ность жить, любить, стра­дать и радо­ваться, печа­литься и думать, верить и наде­яться на этой свя­щен­ной земле, ходить по ее доро­гам, встре­чая уди­ви­тель­ных людей. Когда вышла моя пер­вая книга, роман “Кто услы­шит коноп­лянку?”, я понял так же, что в Рос­сии – луч­ший в мире чита­тель. Вот вам еще одно сча­стье – писа­тель­ское. Встречи с чита­те­лями, их письма дали мне очень много не только в про­фес­си­о­наль­ном, но и в чисто чело­ве­че­ском плане. Во время одной из таких встреч и при­шла идея: собрать все напи­сан­ное раньше “Коноп­лянки” и опуб­ли­ко­ван­ное в раз­лич­ных лите­ра­тур­ных жур­на­лах и аль­ма­на­хах, и све­сти это воедино. Исклю­че­ние состав­ляет пьеса “…И матерь их Софья”, напи­сан­ная летом 2002 года. При­знаться, долго думал, прежде чем решился опуб­ли­ко­вать “Софью”: все-таки пьеса – совсем осо­бый жанр, ее лучше смот­реть в театре, а не читать. Но для меня Рос­сия – это прежде всего малень­кие города и поселки. Все­гда ли есть у жите­лей Белева и Белого, Кире­ев­ска и Кимов­ска, Мыш­кина и Котова воз­мож­ность посе­тить спек­такль про­фес­си­о­наль­ного театра? “Днев­ник пут­ника”. Это доку­мен­таль­ная повесть, напи­сан­ная осе­нью 1991 года под впе­чат­ле­нием от пеше­ход­ного стран­ствия, про­хо­див­шего в том же году от Опти­ной пустыни до города Гусь – Хру­сталь­ный в север­ной Мещере. При­зна­юсь, готовя днев­ник к пуб­ли­ка­ции, решил вне­сти кое-какие изме­не­ния – ведь про­шло уже более десяти лет. Решил я также узнать о судьбе неко­то­рых героев пове­сти, но когда ока­за­лось, что в живых нет одного, дру­гого – решил оста­вить все как есть. Для меня они оста­ются живыми, встре­чен­ными одна­жды на бес­край­них рус­ских про­сел­ках. Наде­юсь, и вы при­мете в сердце этих про­стых, но очень душев­ных людей. Самый ран­ний из рас­ска­зов – “Шипов­ник” напи­сан в 1984 году. Ряд дру­гих – в сере­дине и конце девя­но­стых. И нако­нец такие рас­сказы, как “Рек­вием дождя” и “Пашка” – самые позд­ние. Пишу об этом, чтобы под­черк­нуть: рас­сказы не пред­став­ляют из себя чего-то еди­ного, целого. Они раз­нятся и по вре­мени, и по тема­тике. Для себя я условно раз­де­ляю их на циклы: “Истоки” (“Фекла”, “Шипов­ник”, “Ста­рая фото­гра­фия”), “В дороге” (“Неожи­дан­ный раз­го­вор”, “Пашка”), “Сокро­вен­ное” (“Живите с Богом”, “Сапо­жок”, “Моли­тесь за меня”), “Тени” (“Рек­вием дождя”) и т.д. Один из рас­ска­зов и дал назва­ние этой книги. Ну вот, кажется, все необ­хо­ди­мые слова ска­заны. Впро­чем, мне хочется на про­ща­ние пода­рить вам сти­хо­тво­ре­ние моего люби­мого поэта Арсе­ния Тар­ков­ского. Уди­ви­тельно, но пере­чи­тав его, я понял, что лучше обо мне (вот оно, свой­ство насто­я­щей поэ­зии и вообще лите­ра­туры) никто не ска­зал и не скажет:

Я учился траве, рас­кры­вая тетрадь,
И трава начи­нала как флейта звучать.
Я ловил соот­вет­ствия звука и цвета,
И когда запе­вала свой гимн стрекоза,
Меж зеле­ных ладов про­ходя, как комета,
Я‑то знал, что любая росинка – слеза.
Знал, что в каж­дой фасетке огром­ного ока,
В каж­дой радуге ярко стре­ко­чу­щих крыл
Оби­тает горя­щее слово пророка,
И Ада­мову тайну я чудом открыл.
Я любил свой мучи­тель­ный труд, эту кладку
Слов, скреп­лен­ных их соб­ствен­ным светом,
загадку Смут­ных чувств и про­стую раз­гадку ума,
В слове правда мне виде­лась правда сама,
Был язык мой прав­див, как спек­траль­ный анализ,
А слова у меня под ногами валялись.
И еще я скажу: собе­сед­ник мой прав,
В чет­верть шума я слы­шал, в пол­света я видел,
Но зато не уни­зил ни близ­ких, ни трав,
Рав­но­ду­шием отчей земли не обидел,
И пока не земле я рабо­тал, приняв
Дар сту­де­ной воды и паху­чего хлеба,
адо мною сто­яло без­дон­ное небо,
Звезды падали мне на рукав.

Ну, а теперь дей­стви­тельно все. Храни вас Господь!

Дневник путника

Всяк живу­щий на земле есть путник.

18 июня 1991 года. Благословение святого Амвросия

— Здесь бла­го­дать Божия, — вер­нул меня к дей­стви­тель­но­сти голос за спи­ной. Я вна­чале кив­нул, согла­ша­ясь, и лишь после этого обер­нулся. Голос при­над­ле­жал невы­со­кому, плотно сби­тому парню, лицо кото­рого, кур­но­сое, вес­нуш­ча­тое и боль­ше­ро­тое можно было бы назвать про­сто­ва­тым, если бы не глаза — вни­ма­тель­ные и серьез­ные. Словно лучше давая мне почув­ство­вать всю бла­го­дать дан­ного места, он вдох­нул в себяс шумом воз­дух и также шумно, закрыв глаза, выдох­нул. А сто­яли мы с ним в Оптин­ском скиту, около неболь­шого домика. Низень­кий, акку­ратно побе­лен­ный, с уют­ным пали­сад­ни­ком, домик будто сошел из ран­них гого­лев­ских рас­ска­зов. Но отсюда до Диканьки — “как до Киева пешим”. Жил здесь в про­шлом веке вели­кий рус­ский молит­вин­ник, свя­той ста­рец Амвро­сий. К этим сте­нам шли тысячи людей — за бла­го­сло­ве­нием, помо­щью, надеж­дой, уте­ше­нием. Шла пра­во­слав­ная Русь, и каж­дый ухо­дил с тем, что искал…

Источник

Молитесь за меня — Лихачёв В.В.

Я слу­шаю этих жен­щин, как слу­шал раньше дру­гих, как зав­тра, после­зав­тра услышу тре­тьих. Мужики обычно ругают Гор­ба­чева, инте­ре­су­ются, что за чело­век Ель­цин, можно ли ему верить, а жен­щины про­сто смот­рят тебе в глаза и спра­ши­вают: вы, мол, чело­век город­ской, можно ли наде­яться на что-то хоро­шее или уже нет? Вспо­ми­нают, что при Бреж­неве в мага­зи­нах было все. В каких мага­зи­нах? Да в наших, дере­вен­ских. Крупы любые, сахара много, кон­фет любых, пече­ньев там раз­ных тоже, про вино и гово­рить нечего. А сей­час если бы не своя кар­тошка, капу­ста да огурцы — хоть с голоду поми­рай. Что-то начи­наю лепе­тать, но потом, чув­ствуя всю фальшь своих слов, замол­каю. Они пони­ма­ючи кивают голо­вами: кто ж сей­час во всем этом разберется?

Елена Сер­ге­евна Гри­шина вдруг вспо­ми­нает, что я с дороги и неплохо бы молочка попить, но дойка будет через час. “Пока будете ждать, схо­дите на могилу к нашей Сол­дат­ской Богоматери”.

— Да. А вы разве про Побуж­ни­чего не зна­ете? И ока­зы­ва­ется, что мед­лен­ное уми­ра­ние Побужа — вто­рой акт тра­ге­дии этой калуж­ской деревни. Пер­вая тра­ге­дия про­изо­шла зимой сорок пер­вого — сорок вто­рого года. В один день погибли сотни жите­лей деревни. Жен­щины, ста­рики, дети. Сго­рели заживо, рас­стре­ляны. Побуж — это рус­ская Хатынь. Мне гово­рят, что есть книги о тра­ге­дии. Но я прошу рас­ска­зать мне о том, что про­изо­шло пять­де­сят лет тому назад, тем более, Елена Сер­ге­евна — оче­ви­дец тех собы­тий. Есть две вер­сии слу­чив­ше­гося. По одной, при­чи­ной всему — дере­вен­ский дура­чок, облив­ший водой труп немца ( их много лежало по полям, бои были тяж­кие) и вме­сте с ребя­тиш­ками исполь­зо­вав­ший его для ката­ния с гор. По дру­гой, все дело в заблу­див­шемся отряде крас­но­ар­мей­цев, кото­рым дали приют. А в деревне жил пере­вод­чик, пре­да­тель, поспе­шив­ший в бли­жай­шую деревню, где сто­яла немец­кая часть, сооб­щить об этом своим хозя­е­вам. Рас­права над ничем не повин­ными людьми была страш­ной. Боль­шин­ство сго­рело в своих домах. Кто пытался укрыться в немно­гих кир­пич­ных стро­е­ниях, тех рас­стре­ли­вали. Детей бро­сали в коло­дец. Спа­стись уда­лось немногим…

Брат­скую могилу невоз­можно уви­деть издали. При­бреж­ные дере­вья, оди­чав­ший садик скры­вают ее. Камен­ные сту­пеньки рас­ша­та­лись. Скром­ное над­гро­бие. Над ним жен­щина в фуфайке, с непо­кры­той голо­вой. Опу­стила голову. Рус­ская жен­щина. Сол­датка. Мать. Не знаю, кто автор этой скром­ной скульп­туры, но только боль­шего вол­не­ния я не испы­ты­вал нигде. Все про­сто, даже обы­денно, скромно, без пафоса и мону­мен­таль­но­сти. Дере­вья, небо, птицы в вышине, над­гро­бие — и эта жен­щина. А я пла­кал, хотя раньше думал, что уже не могу пла­кать. Пусть земля вам будет пухом, рус­ские люди. И про­стите нас за эти обва­лив­ши­еся сту­пени, зарос­шую сором ограду. Побуж опять опу­стел. Но с вами на веч­ные вре­мена Сол­дат­ская Бого­ма­терь… Как и обе­щал, зашел попро­щаться на ферму. Поду­мал еще раз о тех, кто являлся авто­ром скульп­туры на могиле. Много у нас пре­крас­ных обе­лис­ков, мемо­ри­а­лов. Чьи авторы полу­чили ( и заслу­женно) все­воз­мож­ные пре­мии. Но мне кажется, что выс­шая награда для худож­ника, когда его работа пере­стает быть про­сто скульп­ту­рой. Народ назвал рус­скую жен­щину в фуфайке Сол­дат­ской Бого­ма­те­рью. Есть ли выс­шая оценка? На ферме меня ждало почти пол­ное ведро с моло­ком. Про­сили не оби­жать и выпить все. После тре­тьей кружки я “сло­мался”. Когда Побуж остался далеко позади, я еще слы­шал гуде­ние на ферме. Кто знает, может быть, это рабо­тали послед­ние кре­стьяне Побужа? Я под­нялся на гору. Вид откры­вался изу­ми­тель­ный. От огром­ного леса, там, на востоке, будто убе­жали дети и теперь они малень­кими зеле­ными ост­ров­ками укра­шали без­бреж­ное всхол­мье. Здесь была гра­ница Калуж­ской обла­сти. Здесь обры­ва­лась дорога. Какой-то умник про­сто запа­хал ее. Но я не отча­и­вался. До Ретюни, бли­жай­шей туль­ской деревни, было кило­метра три, и я решил, что пре­одо­леть их будет нетрудно.

Так и полу­чи­лось. Ретюнь встре­тила меня словно из засады. Только что было поле, лесок, пово­рот дороги — и вот передо мной кро­шеч­ная запруда с чистой водой и трое ребя­ти­шек плес­ка­ю­щихся в ней. Из бли­жай­шего дома, точ­нее, сада вышел худой чело­век в мок­рых семей­ных трусах.

— Устали с дороги? Осве­жи­тесь, вода заме­ча­тель­ная. Я вот с детьми иску­пался. А есть не хотите? Сей­час я при­несу что-нибудь, — и он так же стре­ми­тельно исчез, как и появился.

Вскоре муж­чина появился с бато­ном и бан­кой молока, ска­зав, что жена на работе, а он ничего более пут­ного не нашел. Сырые яйца он пред­ло­жить мне постес­нялся. Я поду­мал, что он напрасно постес­нялся. Сырые яйца с чер­ным хле­бом и солью вели­ко­леп­ная вещь. Помню, как бабушка мне рас­ска­зы­вала о том, как дедушка, рабо­тая на мель­нице, одна­жды “обмыл” работу трех­лит­ро­вой бан­кой пер­вача на двоих, заку­сив вед­ром сырых яиц. Все-таки гены — силь­ная штука. Однако в дан­ном слу­чае я побла­го­да­рил Ана­то­лия Ива­но­вича (так звали радуш­ного чело­века), ска­зав, что он напрасно бес­по­ко­ится, я совсем не голо­ден. Думаю, в этом он усо­мнился, наблю­дая, как быстро исче­зает булка, не говоря уже о молоке. Солнце уже начало кло­ниться к западу. Детишки Ана­то­лия Ива­но­вича, пере­ку­пав­ши­еся до поси­не­ния, окру­жили нас. Неожи­данно для меня обыч­ный лег­кий раз­го­вор стал при­об­ре­тать фило­соф­ский отте­нок. Ана­то­лий Ива­но­вич гово­рил о том, как в свое время уехал отсюда в город, как маялся там столько лет. Теперь вер­нулся и не жалеет. Рабо­тает бри­га­ди­ром. Очень любит книги, но обсуж­дать их не с кем: народ. Муж­скую его поло­вину. Здесь инте­ре­сует совсем дру­гое. Что инте­ре­сует народ. Я вскоре мог убе­диться. К нам под­сел муж­чина, кото­рый назвался Семе­ном Семе­но­ви­чем. Состо­я­ние, в кото­ром нахо­дился Семен Семе­но­вич, можно было опре­де­лить как воз­буж­денно-радост­ное. Но, судя по всему, он желал воз­бу­диться еще больше. Ана­то­лий Ива­но­вич, словно оправ­ды­ва­ясь, ска­зал мне, что “сам он пьет, но в меру”.

Мне пора было идти дальше. После корот­кого сове­ща­ния был най­ден опти­маль­ный марш­рут, и мы, крепко пожав друг другу руки, рас­ста­лись. Но и здесь повто­ри­лась ста­рая исто­рия. Дороги были запа­ханы, и я заблу­дился. Вме­сто Сло­бодки после дол­гих блуж­да­ний я подо­шел к берегу все той же реки, что делила на три части Побуж. Это была Вырка. И как в Побуже — с боло­ти­стым бере­гом и высо­кой левой кру­чей. В деревне я насчи­тал с деся­ток домов. Про­хо­див­шие мимо дере­вен­ские ребя­тишки под­ска­зали, как деревня назы­ва­ется: Дол­бино. Я ушам своим не пове­рил. Как? Деревня бра­тьев Кире­ев­ских, где они роди­лись и про­жили боль­шую часть жизни! Я уже не сомне­вался, что мне было суж­дено заблу­диться. Вчера я стоял у их могил, сего­дня при­шел в их Пенаты. Свя­той Амвро­сий бла­го­сло­вил меня прийти к род­ным местам своих духов­ных детей.

Источник

Молитесь за меня — Лихачёв В.В.

Кар­тина вторая.

Квар­тира Про­ко­фьева. Кроме хозя­ина в ней нахо­дятся Вой­тюк и Сам­со­нов. Сам­со­нов. Вто­рая неделя пошла, а я все от спек­такля не отойду.

Вой­тюк. Вообще-то не ты один. Когда Лазу­кина перед залом на колени встала у меня у самой ноги под­ко­си­лись. За зана­вес схва­ти­лась… думала, что сердце оста­но­вится. Да, бед­ная Томка. И ника­ких зва­ний не надо: не при­веди Гос­подь ношу такую в сердце носить.

Сам­со­нов. И не говори. Иной раз чита­ешь книгу и только диву даешься, насколько автор все закру­тил. И все равно не инте­ресно. А жизнь такую штуку выкинет…

Вой­тюк. Тоже мне — жур­на­лист: закру­тил, штуку выки­нет. Ты нор­маль­ным язы­ком можешь гово­рить? Впро­чем, нужны ли здесь слова? Гово­рят, люди из зала выхо­дили словно ока­ме­нев­шие. Я уве­рена, нико­гда Одуев нашу “Грозу” не забу­дет. Сам­со­нов. Это уж точно. Слу­шай, Коля, пошли к нам. Поси­дим, все обсу­дим. Вой­тюк. И впрямь, пойдем.

Про­ко­фьев. Спа­сибо, ребята. Вой­тюк. За что?

Про­ко­фьев. За то, что вы у меня есть… Полу­ча­ется, что я очень счаст­ли­вый чело­век. Серьезно. Помню, маме, гово­рил: Вера Ивановна…

Сам­со­нов. Не понял, кому ты гово­рил? Маме или Вере Ива­новне? Вой­тюк. Слу­шай, инва­лид по жизни, ты можешь хоть раз помол­чать? Сам­со­нов. Вот, сразу ругаться…

Про­ко­фьев. … Вера Ива­новна, я сво­бод­ный чело­век. Мир огро­мен и пре­кра­сен, неужели он сошелся кли­ном на вашем Оду­еве? А ока­зы­ва­ется, насто­я­щая сво­бода (пока­зы­вает себе на грудь) — вот здесь. Поверьте мне, можно быть сво­бод­ным в тюрьме, и неволь­ни­ком здесь, на воле, имея все, что твоей душе захо­чется. А чело­веку, ребята, надо совсем немного: чтобы тишина на сердце была, под ногами кло­чок луга, над голо­вой кусо­чек неба синего и чтобы обя­за­тельно было с кем поде­литься — и печа­лью, и радостью.

Сам­со­нов. А как же насчет того, чтобы постро­ить дом, поса­дить дерево и вырас­тить ребенка?

Про­ко­фьев не успе­вает отве­тить, — в ком­нату вхо­дит Лазу­кина. Лазу­кина. Про­стите. Я сту­чала, навер­ное, вы не слы­шали. Вой­тюк. Здрав­ствуйте. Мы пой­дем, Коля. Помни свое обе­ща­ние: мы ждем тебя у нас.

Сам­со­нов. А может сбе­гать? Я быстро.

Вой­тюк. Ты не понял: мы пошли домой. Про­щайся. Сам­со­нов. Опять кри­чишь? Пока, брат Никола, наде­юсь, скоро уви­димся. Про­ко­фьев. И я наде­юсь. Пока, ребята. (Супруги уходя). Здрав­ствуй, Тамара. Лазу­кина. Ирка теперь до конца жизни со мной раз­го­ва­ри­вать не будет. Да и дру­гие тоже.

Про­ко­фьев. Нет, ты оши­ба­ешься. Когда обе выдите на пен­сию — вас водой не разо­льешь. Будете каж­дый вечер на даче чаи рас­пи­вать, о вну­ках бесе­до­вать… Вот уви­дишь, так и будет — у меня с инту­и­цией все в порядке. То, что я тебе когда-то пред­ска­зал — сбы­лось. Не так ли? А пока… Она себе про­стить не может, что счи­тала меня… одним сло­вом, ты пони­ма­ешь. Лазу­кина. (Тихо). Понимаю.

Про­ко­фьев. Ну и то, что Рощина все эти годы мол­чала, — Иру про­сто потрясло. Я думаю, только теперь Одуев осо­знает, какой среди них чело­век жил. Лазу­кина. А почему все-таки она Софье ничего перед смер­тью не ска­зала? Про­ко­фьев. Если бы не дан­ное мне слово — навер­ное, рас­ска­зала бы. А впро­чем, не знаю. Не вся­кую правду чело­ве­че­ское сердце вме­стить может. Его еще и под­го­то­вить надо. Софья и сей­час — почти ребе­нок, а тогда… Лазу­кина. Ребе­нок? Не скажи. Ладно, я ведь попро­щаться при­шла. Про­ко­фьев. Не пра­вильно формулируешь.

Лазу­кина. А как пра­вильно? Про­ко­фьев. Мне кажется, надо было ска­зать: “Ладно, я ведь при­шла ска­зать до свидания”.

Лазу­кина. Что, есть какая-то раз­ница? Про­ко­фьев. И огромная.

Лазу­кина. Жаль. Я думала ты тоже по-дру­гому… сфор­му­ли­ру­ешь. (Мол­чит). Так гово­ришь, все, что пред­ска­зал — сбылось?

Про­ко­фьев. Полу­ча­ется, так. Лазу­кина. А как же Володька?

Про­ко­фьев. А кто это? Лазу­кина. Мой сын. Правда, не пове­ришь, я до сих пор не знаю, кто его отец — то ли Ильин, то ли Заслав­ский. Но для меня это не имеет зна­че­ния: глав­ное, что у меня есть сын. И есть ради кого жить.

Про­ко­фьев. А вот это ты брось. Жить надо прежде всего ради себя. Когда так живешь, и Володе будет хорошо и всем, кто вокруг тебя. Лазу­кина. Почему?

Про­ко­фьев. Он не вырас­тит эго­и­стом. Лазу­кина. Оче­ред­ной пара­докс? Кстати, ты не хочешь их опуб­ли­ко­вать? У меня есть кое-какие связи в этой сфере.

Про­ко­фьев. Даже не знаю, что ска­зать… Лазу­кина. Вот и хорошо. Руко­пись у меня лежит в машине. Так что жди вестей. А сей­час что будешь писать?

Про­ко­фьев. Есть одна идея. Лазу­кина. Секрет?

Про­ко­фьев. Да какой сек­рет? Ты сме­яться будешь. Сна­чала хочу Сальери оправ­дать, навели на чело­века напрас­лину, — не уби­вал он Моцарта. Потом… потом видно будет.

Лазу­кина. Понятно. Извини, но мне дей­стви­тельно пора. Про­ко­фьев. А чем ты будешь заниматься?

Лазу­кина. Играть. Это моя жизнь. Это мое сча­стье. Зву­чит громко, но это так. Про­ко­фьев. Нор­мально звучит.

Лазу­кина. Сей­час готовлю моно­спек­такль по сти­хам Забо­лоц­кого. Если за помо­щью обра­щусь — поможешь?

Про­ко­фьев. Спра­ши­ва­ешь. Лазу­кина. Тем более, мы род­ствен­ни­ками скоро можем стать? Про­ко­фьев. (Хму­рясь). Не говори глупости.

Лазу­кина. Дума­ешь, у тебя одного инту­и­ция раз­вита? Я тебе кем тогда буду при­хо­диться? Сво­я­че­ни­цей? Что мол­чишь? Пом­нишь, пят­на­дцать лет назад? (Начи­нает декламировать).

То были капли дождевые,
Летя­щие из света в тень.
По воле слу­чая впервые
Мы встре­ти­лись в ненаст­ный день.

Коля… Про­ко­фьев. … Друг другу нам нельзя помочь. Лазу­кина. Я это знаю… На про­ща­нье… поце­луй меня. Внутри Про­ко­фьева про­ис­хо­дит борьба. Нако­нец, он все-таки целует Тамару. Неожи­данно дверь откры­ва­ется и в ком­нату вхо­дит Софья. В руках у нее сумки с едой.

Софья. Я без стука, руки заняты. (Только сей­час заме­чает целу­ю­щихся). Кажется, я не вовремя. Изви­ните. (Пово­ра­чи­ва­ется, чтобы уйти. Про­ко­фьев кида­ется за девуш­кой и задер­жи­вает ее в дверях).

Про­ко­фьев. Соня, останься. Лазу­кина. Все пра­вильно. Сест­ренка, это я… должна уйти. Меня ждет… целый мир. А вам будет хорошо… здесь. И все-таки, про­щай, Коля. (Ухо­дит).

Кар­тина третья.

Про­ко­фьев и Соня стоят подле друг друга и мол­чат. Только слышно, как сту­чат ста­рые ходики. Пер­вая заго­во­рил Софья.

Софья. Ты еще можешь догнать ее. Про­ко­фьев. По-моему, машина уже отъ­е­хала от дома. Софья. У меня есть адрес, возьми дру­гую машину — и поез­жай. Про­ко­фьев. А, может, лучше сразу мотоцикл?

Софья. Ну и юмор у тебя, однако. Про­ко­фьев. Какой есть.

Софья. Я все видела. Про­ко­фьев. Видеть, еще не зна­чит — пони­мать. Софья. Здесь умные слова не уместны, Про­ко­фьев. Может, я девушка и не очень умная, но глаза у меня есть. Я видела, что вы делали. Все, мне надо идти. Про­ко­фьев. Мы про­ща­лись, Соня. Пони­ма­ешь? Про­ща­лись на веки. Софья. Хочешь ска­зать, вы больше не уви­ди­тесь? Или ты имел в виду… Про­ко­фьев. Вот именно. Те люди, кото­рых ты видела — больше не уви­дятся друг с дру­гом. А свояк и сво­я­че­ница — почему бы нет? Софья. Какие такие свояк и свояченица?

Источник

Молитесь за меня — Лихачёв В.В.

Вой­тюк. Ты все ска­зал? Теперь послу­шайте меня. Да при­чем здесь сто лет? И не нужны нам ника­кие афиши. Весь Одуев — десять тысяч жите­лей. Сара­фан­ное радио под­клю­чим — наш школь­ный акто­вый зал бит­ком будет набит. Но опять, не в этом дело. Пят­на­дцать лет назад мы при­кос­ну­лись к чему-то очень свет­лому, будто…

Фила­това. (Под­ска­зы­вает). Будто воды клю­че­вой испили.

Вой­тюк. Моло­дец, Света. Именно так: испили клю­че­вой воды. Да, не сыг­рали мы тогда спек­такль, но все эти пят­на­дцать лет каж­дому из нас давала силы жить та… атмо­сфера, то брат­ство. Мы поняли, что можно жить и тво­рить одно­вре­менно. Коля, я знаю, ты пере­жил такое, что редко кому при­хо­дится пере­жить. И если был в чем вино­ват, я счи­таю пол­но­стью, слы­шишь, пол­но­стью иску­пил свою вину. А потому живи с под­ня­той голо­вой. И не мет­лой ору­дуй, а голо­вой своей свет­лой. Мы тебе помо­жем. Вот при всех тебе кля­нусь. Скажи мне, где ты захо­чешь рабо­тать — в школе, в газете, про­сто решишь сидеть дома и книги писать, — я все инстан­ции обойду, я всем порт­но­вым глотки пере­грызу, но ты будешь делать то, что захо­чешь. Но и ты… помоги нам. Пожалуйста.

Про­ко­фьев. Вам? Вой­тюк. Именно. Ведь для нас эти пят­на­дцать лет тоже не сахар­ными были, ох, не сахарными.

Коз­лова. Это уж точно.

Вой­тюк. И пере­стра­и­ва­лись мы по указке сверху, и за трез­вость боролись…

Фила­това. И демо­кра­тами успели побы­вать, и красно-коричневыми.

Коз­лова. Вер­тимся, как белки в колесе — одна поло­вина дня на работе, вто­рая на ого­роде. Тет­ради вече­ром про­ве­ря­ешь. А зав­тра все сначала.

Фила­това. А куда сей­час без ого­рода? Деньги зара­бо­тан­ные — и те не пла­тят. Васи­льев. У нас пла­тят без задержки, но разве это деньги? Мне получку стыдно домой приносить.

Вой­тюк. Подо­ждите ребята. Нико­лай Михай­ло­вич об этом быстро узнает. Про­ко­фьев. Ты права. К вашей сво­боде быстро при­вы­ка­ешь. Вой­тюк. К нашей… Да не сво­бодны мы. Вот пят­на­дцать лет назад, пусть совсем на немного, ты сде­лал нас свободными.

Про­ко­фьев. Я? Не смейся. Вой­тюк. Ты, театр, Рощина. Мы только сей­час начи­наем пони­мать, что это был за чело­век… Она не дожда­лась тебя, Коля, хотя так ждала! Зна­ешь, я выла как вол­чица на луну, когда Вера Ива­новна умерла. Не только от горя — от обиды за нее и за тебя… И ради нее тоже, Коленька, мы вос­ста­но­вим спек­такль. Даже если ты нас бро­сишь. У меня все.

Все смот­рят на Про­ко­фьева. Он очень долго мол­чит, нако­нец, гово­рит. Про­ко­фьев. Хоро­шую Вера Ива­новна себе замену нашла. Она умела убеж­дать, и ты, Ирина, уме­ешь. Как после таких слов отка­заться? Евгра­фыч. Друг Тихон, пора наливать.

Про­ко­фьев. Подо­ждите радо­ваться. Хочу сразу пре­ду­пре­дить: репе­ти­ро­вать будем каж­дый день, ника­ких отго­во­рок про ого­роды и про­воды в армию, как тогда, слу­шать не буду. Две неявки — и мы рас­ста­емся с эти чело­ве­ком. Вой­тюк. Принято.

Про­ко­фьев. Далее. Пока­жите мне ваши списки. (Смот­рит). Что, и Дикой в строю? Васи­льев. А куда мой тезка денется? Он у нас как огур­чик. Про­ко­фьев. Кате­рина — Софья? (Смот­рит на Лазу­кину). Ты об этом знала? Фила­това. А чем тебе наша Кате­рина не нра­вится? Гля­дишь, еще один талант откроется.

Сам­со­нов. Коля, мне кажется на самом деле отлич­ная замена. Во-пер­вых, яблоня от яблони, а во-вто­рых, чисто внешне Софья Вик­то­ровна и сестре фору даст. Вой­тюк. Чья бы корова мычала.

Про­ко­фьев. Гово­ришь, яблоня от яблони?

Софья. (Тихо). Мы на раз­ных ябло­нях росли… Я знала, что Ирина Лео­ни­довна зате­вает и очень хотела, чтобы ты согла­сился. (Ко всем). Если меня утвер­дят на роль, не уве­рена, что сыг­раю хорошо, но буду счаст­лива быть вам полезной.

Евгра­фыч. Речь не девочки, но жены. А ты, Миха­лыч, или про­дол­жай или закан­чи­вай, а то водка теп­лой становится.

Про­ко­фьев. Каба­ниха — Коз­лова? Нет, Нина Ива­новна, ты про­сто иде­аль­ная и непод­ра­жа­е­мая Феклуша. Будем счи­тать, что Каба­нихи у нас пока нет.

Вой­тюк. Коля, а может, Нина Ива­новна попро­бует? Вера Ива­новна смогла, и она сможет.

Про­ко­фьев. Еще раз повто­ряю, мне Коз­лова нужна как Феклуша. Без ярких эпи­зо­ди­че­ских ролей спек­такль нико­гда не полу­чится… И самое глав­ное, что я хочу ска­зать: мы не будем вос­ста­нав­ли­вать ту “Грозу”. Вой­тюк. Не будем?

Про­ко­фьев. Это вы можете сде­лать и без меня. Не оби­жай­тесь, но мне не инте­ресно то, что одна­жды уже было сде­лано. Тем более, мы все стали дру­гими, одни в боль­шей, дру­гие в мень­шей сте­пени, но другими.

Евгра­фыч. Что же мы будем делать в таком случае?

Про­ко­фьев. Ста­вить новый спек­такль. Без гре­че­ских ман­тий и лучей света в тем­ном царстве.

Евгра­фыч. Но мы тогда гово­рили, что для веч­но­сти даже сто лет — один миг. Что, пят­на­дцать лет про­шло и все заново?

Сам­со­нов. Эх, Евгра­фыч, для веч­но­сти сто лет — миг, а для чело­века пят­на­дцать могут стать вечностью.

Про­ко­фьев. Стоп, ребята. Обо всем этом пого­во­рим на репе­ти­ции. Сей­час я спра­ши­ваю вас: вы согласны рискнуть?

Вой­тюк. А чем мы рис­куем, Коля? Конечно, согласны.

Про­ко­фьев. Чем рис­куем? Каким был бы день, если бы Гос­подь не раз­ли­чал цве­тов? Какой была бы наша жизнь, не будь в судьбе каж­дого из нас “Грозы”? Но, пожа­луй­ста, не забы­вайте: мы тогда были молоды. И про древ­нюю муд­рость не забудьте: в одну реку нельзя войти два­жды. Вот чем мы рискуем.

Вой­тюк. Это не риск, Коля, это наш шанс.

Про­ко­фьев. Шанс? Что ж, об этом я не подумал.

Васи­льев. Ребята, я знаю, почему мы поста­вим этот спек­такль! Евгра­фыч. Поста­нов­щик, ядрена вошь!

Васи­льев. Молчи, ста­рик. Ребята, если мы вый­дем на сцену, зна­чит, нас не сло­мали, пони­ма­ете? Ни жизнь эта тре­кля­тая, ни время — непо­нятно какое. А люди при­дут, посмот­рят… И мы… мы им силы дадим, пони­ма­ете? Евгра­фыч. Даваль­щик, ядрена вошь!

Сам­со­нов. Постой, Евгра­фыч, он пра­вильно гово­рит. Не очень складно, но верно. Так только серд­цем можно говорить…

Васи­льев. Спа­сибо, Петр. Да Евгра­фыч и сам все пони­мает. И лучше меня ска­жет об этом, только не мне или тебе, а дубу нашему оду­ев­скому. А я хочу громко. Миха­лыч, веди нас! Не пове­рите, я себя пан­фи­лов­цем почув­ство­вал. Велика Рос­сия, а отсту­пать некуда — позади Москва.

Евгра­фыч. Надо же, панфиловец…

Про­ко­фьев. Евгра­фыч, не смейся. Пом­нишь, наш раз­го­вор о заку­соч­ной? Будем счи­тать, что для Сер­гея “Гроза” — такой же рубеж. И вообще, у каж­дого чело­века в жизни есть свое Кули­ково поле или разъ­езд Дубо­се­ково. И свой выбор: высто­ять или сдаться — тре­тьего не дано… Все, доста­точно слов. Будем пиро­вать. Вой­тюк. Пра­вильно. Давайте празд­но­вать. За твое воз­вра­ще­ние, Николай.

Источник