маленькая девочка сидела у меня на коленях рассказ
Криминал. Девочка узнала в школе: зря давала дяде Коле!
«Любовь зла – полюбишь и козла», – говорят в народе. Именно такого «козла» привела в дом жительница Санкт-Петербурга Ирина Логинова. На почве любви она была готова на все, а ее дочь Нана даже предположить не могла, что мать окажется скоро злейшим врагом.
«Любовь зла – полюбишь и козла», – говорят в народе. Именно такого «козла» привела в дом жительница Санкт-Петербурга Ирина Логинова. На почве любви она была готова на все, а ее дочь Нана даже предположить не могла, что мать окажется скоро злейшим врагом.
На мать у сожителя не вставал
Усатый и жилистый дядя Коля появился в доме через неделю после того, как Ирина Логинова выгнала мужа. Николай Ерошевич хорошо зарабатывал, и руки у него, в отличие от прежнего супруга Ирины, росли откуда надо. Быстро привел в порядок дом, вел умные разговоры о поэзии, о Набокове и его романе «Лолита». Несколько раз дочь Логиновой, 15-летняя Нана, перехватывала на себе его изучающий взгляд.
Через месяц разразился скандал. Ирина добралась до мобильника сожителя и обнаружила там… фотографию обнаженной Наны. Логинова в ярости бросилась в спальню.
– Значит, Лолита тебе нужна?! Ты ее тайком в ванной снимал?! – орала она. – А я – для прикрытия?!
Дядя Коля положил ей руки на плечи, буквально вжав в пол.
– Ты дурная бабища: блинами торгуешь, а вообразила о себе невесть что. Да, я Нанку хочу! А на тебя у меня не встанет, пока она мне не даст, – отрезал он. – Или уйду навсегда, выбирай! И не трясись: все девочки делают это.
С того разговора Ирина то смотрела на дочь волком, то плакала, то оскорбляла ее, то принималась уговаривать:
– Наночка, ведь у всех так: кто-то с папой начинает, кто-то с отчимом. Это совсем не стыдно.
При отце таких разговоров не было. Вечером Нана старалась поесть до прихода взрослых, иначе каждый ужин превращался в пытку. Они наперебой делали ей замечания: одета не так, ноги худющие да еще самая тупая в классе. Девочка убегала в слезах, а вскоре в ее комнату приходила мать: «Ну что тебе стоит мне помочь? Потом сама благодарить будешь, тихоня!»
Через месяц Нана сдалась. От одного запаха дяди Коли ее мутило, а от того, что он делал с ней, просто выворачивало. Мать стояла рядом и снимала все на видеокамеру. Нану хвалили и уверяли, что теперь она нормальная – как все девочки. Если же Нана пробовала отказаться от секса, ее избивали. Мать сама отвела дочь на аборт, а затем в один далеко не прекрасный для дочери день присоединилась к любовным утехам Николая.
Нана стала хуже учиться, поздно возвращаться домой и все чаще оказывалась в тусовках, где по кругу шла бутылка портвейна и все домашние неприятности разом забывались.
Продавала дочь за полторы штуки
Прошел год. Однажды во время вечеринки Нана спросила удалую подругу из параллельного класса, спала ли она с отцом.
Подвыпившие подростки принялись обсуждать, у кого и как впервые началась сексуальная жизнь. Ни с родителями, ни с их новыми супругами ни у кого из девчонок ничего не было. Нана поняла, что мать и дядя Коля ей попросту нагло врут.
Следующим утром Логинова-младшая убежала из дома, более месяца промотавшись по молодежным тусовкам. На одной из них ее задержала милиция и доставила домой, как девушка ни умоляла не делать этого. Мать давно подала заявление о пропаже дочери-школьницы и ежедневно рыдала в отделении.
Следствие длилось полтора года. Теперь извращенцев ждет суд. Что будет после суда, нетрудно предугадать – на зоне таких ненавидят.
В парке плакала девочка
Ветка сирени с маленькими темными листочками и уже набухшими гроздями, из которых вскоре должны появиться сильно пахнущие цветочки, медленно прогнулась дугой, как натянутый лук. Воробья, севшего возле края ветки, это ничуть не напугало. Он тоже плавно опустился вниз. Деловито осмотрелся по сторонам и чирикнул. Был он довольно тучный и крупный для воробья. Интересно, как ему удалось сохранить такую комплекцию за зиму? Или к началу зимы он был еще крупнее? Его собратья обычно к концу зимы теряли в весе. Наверно, в птичьей среде его называли Жирным или каким-нибудь другим подобным прозвищем, что, может быть, даже обижало его.
Покрутил головой и увидел на лавочке под кустом сирени девочку. Воробей чуть повернул голову в сторону и уставился на нее черной бусинкой глаза. Он ее нисколько не боялся.
Была она худой. Ручки чуть потолще, чем большой палец у взрослого человека. Коленные чашечки выпирали на ее худеньких и кривоватых ножках. Из-под платья выглядывали ключицы.
Всё в ней было худым. Даже уши были маленькие и тонкие, почти полупрозрачные и через них просвечивался свет. Волосы у нее были светло-золотые, но давно немытые и растрепанные. И светлые брови были почти незаметны на ее грязном личике.
На тонкой шейке большая голова с большими темными глазами, которые сейчас были очень грустными и мокрыми. Слезинки одна за другой скатывались по ее бледным щечкам. Уголки тонких губ были опущены вниз, маленький носик был красным и мокрым. Девочка размазывала ладошками слезы, и от этого щеки становились еще грязнее.
Она снова и снова вытирала щеки, но они снова и снова становились мокрыми, потому что слезы бежали непрерывно, как бесконечный осенний дождь, которому не видно конца. Девочка всхлипывала, хватала открытым ртом воздух, нижняя ее губа опускалась и оттопыривалась и раздавался протяжный вой «ыыыы». Потом чуть затихало, и снова вой.
Не шевелясь, воробей смотрел и смотрел на девочку, видно, он обдумывал, что бы ей сказать такого, чтобы она перестала плакать, но ни одной дельной мысли не приходило в его голову. Они, птицы, не плачут, даже когда им очень плохо. И что за глупость плакать. Да еще вот так: завывая и всхлипывая. Как всё-таки люди глупы. И всё потому, что они не птицы.
К скамейке подошла женщина. Она была невысокого роста и полной. Губы ее были ярко накрашены. В ушах золотые сережки и на шее золотая цепочка с полумесяцем. Остановилась и какое-то время смотрела на плачущую девочку сквозь толстые стекла очков. У нее было очень плохое зрение. И поэтому она не любила ходить в баню, где приходилось снимать очки.
— Чего мы плачем? – спросила она. Голос у нее был строгий, как у учительницы. Которая спрашивает домашнее задание, уже зная, что ученик не выполнил его и ей придется ставить ему двойку.
Девочка бросила на нее быстрый взгляд, отвернулась и недовольно буркнула:
— Надо и плачу! А вам-то что? Хотите и вы плачьте! Я же вам не мешаю, и вы мне не мешайте!
Женщина шагнула ближе и поставила пакет на скамейку. Девочка покосилась на пакет. И снова отвернулась. Но теперь она уже не всхлипывала и слезы не бежали по ее щекам. Из пакета выглядывал батон. Это был такой блинный батон в тонкой прозрачной упаковке. От него не исходило никакого запаха, поэтому даже воробей не заинтересовался им.
Женщина присела на краешек скамейки, придерживая пакет, и какое-то время смотрела неотрывно на девочку. Девочка снова взглянула на нее, потом на пакет и фыркнула.
Женщина пододвинула пакет к спинке скамейки, чтобы он не падал, сложила руки на животе и снова стала смотреть на девочку. Лицо женщины ничего не выражало. Девочка отодвинулась на самый краешек.
— А как тебя зовут? – спросила женщина. – Чего ты молчишь? У тебя же есть имя. Как тебя зовут?
— Как надо, так и зовут.
— Тебя кто-нибудь обидел? Если ты плачешь, значит, тебя кто-то обидел. Ну, скажи!
— Никто меня не обидел!
— Если бы тебя никто не обидел, ты бы не плакала. Люди плачут, потому что их обижают.
Женщина проговорила более строгим голосом:
— Можешь не говорить! Я и так знаю, почему ты плачешь. Ну, просто хотела от тебя услышать.
Девочка всхлипнула пару раз и поглядела на женщину исподлобья.
— Хочешь я расскажу, почему ты плачешь? Ну! Чего молчишь? Хочешь или нет? Скажи!
— Ну, не хочешь и не надо!
Женщина достала косметичку и стала разглядывать свое лицо в маленькое овальное зеркальце. Она втянула губы в рот, так что они не стали видны, потом вытянула их трубочкой.
— И почему? – спросила девочка, стараясь придать своему голосу как можно более безразличный тон.
— Папа твой живет не с мамой, а с другой женщиной, которая помоложе, чем твоя мама.
Теперь во взгляде девочки вспыхнули искорки.
— Ты живешь с мачехой, а у нее есть родная дочка. Ну, как в сказке «Морозко». Ты знаешь эту сказку? Родную дочку она, конечно, любит, а тебя не очень, а точнее, не любит. Ей купит какую-нибудь дорогую куклу, а тебе дешевую дрянь. Только чтобы отделаться. Ей покупает дорогую яркую курточку, а тебе что-нибудь в сэконд-хэнде. Ее дочка получает дополнительное платное образование, а тебе даже уроки сделать некогда, всё по дому прибираешься да в магазин за хлебом-солью бегаешь да мусор выносишь. Ты и посуду помой, и пропылесось, и паутину смети. И папе твоему она постоянно жалуется, какая ты плохая, вредная и ленивая. И сколько ты ей нервов перемотала. Вообще ты нехорошая девочка. А папа твой рохля и размазня, ничего сказать не может, только глазами хлопает да тебя усовещает, чтобы ты мачеху во всем слушалась. Овечка твой папа! Так или нет!
Девочка сидела вполоборота и внимательно слушала. Она уже не плакала, и слезы высохли на ее грязных щечках.
Она смотрела большими глазами на женщину. Так смотрят на чудотворца, который всё знает про тебя и всё может. Глаза ее совершенно высохли и блестели, как солнышко среди туч. Ротик ее был приоткрыт и были видны мелкие и крепкие зубки.
— А откуда вы все это знаете? – с придыханием спросила она. – Вам кто-нибудь это рассказал?
— Я, девочка, всё знаю, потому что я психолог. А психолог читает людей как открытую книгу. Мне достаточно взглянуть на любого человека, и я всё расскажу о нем. Кто он такой, какой у него характер, привычки, что он любит и что ему не нравится. Даже могу сказать, чистит ли он зубы по утрам или нет.
— Я чищу зубы по утрам или нет?
Женщина взглянула на девочку сверху вниз, задержала взгляд на ее грязных ногах.
— Знаешь, что я тебе посоветую? У папы есть сестра, то есть тебе она приходится родной тетей. Женщина она очень добрая и любит детей. Но своих детей у нее нет. Уж так получилось.
— Да! Тетя Мотя. Она старая дева. Так говорят про женщину, которая не была никогда замужем, а поэтому у нее не может быть детей. А она так любит детишек. Просто обожает. Она так бы хотела иметь ребенка. Уговори папу! Тебе будет хорошо с тетей Мотей. Она тебя будет любить, жалеть и лелеять. Ты будешь жить у ней как сыр в масле.
— Если тетя Мотя старая дева, то тогда получается, что я тоже старая дева. Я же не замужем. И у меня тоже нет детей. Хотя у маленьких детей не бывает детей. Это только у взрослых бывают дети.
— Да ты еще ребенок. Ты еще станешь взрослой.
Женщина сунула руку в пакет, пошуршала внутри и достала шоколадную конфетку.
Девочка медленно развернула конфету, разглядела ее, потом целиком затолкала в рот.
— Ладно я пойду! У меня внучка гостит. Ее Настей зовут. А ты делай, как я тебе сказала! Понятно?
— Ага! – кивнула девочка, жвакая конфетку, которая оказалась слишком большой для ее маленького ротика.
Женщина поднялась, крякнула, подхватила пакет и медленно стала удаляться по узенькой дорожке, которая была посыпана мелкой щебенкой для того, чтобы люди не поскользнулись во время дождя. Начальник парка сам раз-два в неделю обходил парк.
Девочка рассосала конфетку и проглотила коричневую сладкую жижу, высунула язык, покрытый конфетным налетом, и промычала вслед уходящей женщины:
— Меее! Дура! Нет у меня никакой тети Моти. И мама у меня есть. И она любит меня, потому что я у нее одна. И хорошие мне игрушки покупает. И красивую одежду. Папы у нас нету. Он ушел к какой-то лярве. Меее! Дура! Наврала тут всякое, а сама ничего не знает.
Девочка хотела подняться, но передумала, потому что вдали на дорожке показалась парочка. Она повернулась в их сторону и стала внимательно наблюдать за ними. На них были узенькие джинсики, короткие курточки, только на ней оранжевая, как у дорожных рабочих, а на нем темно-синяя с золотистым драконом на спине. Эту курточку он купил на базаре, довольно дешево. И конечно, она была
девочке очень хотелось бы услышать, что он шептал ей. Наверно, признавался в любви.
Для них в мире никого не существовало, кроме них самих. Ведь влюбленные никого не видят. Им кажется, что весь мир – это одни они. Они же страшные эгоисты!
Девушка смелась. Глаза ее блестели от счастья. Она тои дело глядела на него. И он ей представлялся самым лучшим в мире. Он был высокий и такое невероятно красивый.
Для них ничего не существовало в этом мире, кроме них двоих. И они прошли бы мимо скамейки, если бы в этот момент девочка истошно не завопили:
Девочка прикрыла руки ладошками, оставив между пальцами щелочки, чтобы всё видеть.
При этом она продолжала вопить как настоящая труба иерихонская, от которой рухнули стены неприступной крепости. И как бы вы ни были увлечены собой, вы не смогли бы ни услышать этот рев.
Они остановились, оторвали взгляды друг от друга и посмотрели на девочку. Парень улыбнулся, но видно тут же понял, что улыбка совершенно сейчас неуместна. Лицо его стало серьезным. Невероятно! Разве кто-то где-то в мире может плакать, когда они так счастливы? Все должны радоваться их счастью и улыбаться.
Девушка протянула руку вперед, как будто хотела попросить милостыню, и спросила:
— Девочка! Ты плачешь? Но почему? Разве можно плакать? Почему ты плачешь, малышка?
— Аааа – громче заревела она.
Парочка переглянулась. Они были изумлены. Если бы сейчас в парке опустилась летающая тарелка, и то они бы так не удивились.
— Это… ну… Не надо плакать! Зачем плакать-то? – сказал юноша.
— Погоди! – перебила его девушка. Она убрала руку с его талии. – Маленькая! Послушай меня!
Она села рядом с девочкой.
Юноша шагнул к скамейке, но садиться не стал. Он переминался с ноги на ногу и смотрел то на одну, то на другую.
Девушка положила ей руку на плечо. Девочка фыркнула и передернула плечами, желая сбросить ее руку.
— Вот увидишь, всё будет хорошо. Ты еще будешь счастлива и любима. Я знаю, это обязательно случится.
— Это… ну, может быть, позвонить ее родителям? – спросил юноша. – Девочка! У тебя есть телефон? Ну, в смысле, мобильник, чтобы позвонить… ну, это, то есть твоим родителям.
Девушка его одернула:
— Да погоди ты? Ты поругалась с мамой?
— Нет! – пробормотала девочка, всхлипывая. – Ни с кем я не ругалась! И с мамой не ругалась!
— Нет! Нет у меня никакого папы и не было!
— Давай мы тебя отведем к маме? Ты, наверно, потеряла маму? Давай найдем твой дом?
— Нет у меня никакой мамы! Вот!
— Как это нету? Так не бывает!
— Как умерла? Это как же?
— Как умирают вы не знаете? Да?
— Вчера. Нет! Позавчера.
— Тебя кто-нибудь забрал?
— Да! Тетя Мотя. Но я не хочу к ней. Она злая и ругается. И еще у нее Юрка. Ууу! Вот он какой!
— Ее сын. Он меня бьет и еще юбку на мне задирает. Задерет и говорит: «Ага!» Знаете, как страшно!
Девушка закрыла лицо руками и прошептала:
— Какой кошмар! Да это же… Это же преступление! Да за это надо в тюрьму садить!
Она взглянула на юношу.
— Валера! Надо что-то делать! Немедленно!
— Что мы сделаем, Галя? Мы ей совершенно чужие люди. Давай отведем ее домой?
— Знаешь, Валера, я придумала. Давай удочерим ее? Прямо сейчас!
Валера затоптался на месте, переступая с ноги на ногу. Руками он упирался то в бока, то в бедра. Потом скрестил пальцы рук, хрустнул и, подергивая плечами, как будто он сгонял с них назойливую муху, проговорил:
— Ты что? Мы еще не поженились. Мы студенты. Нам никто ее не отдаст! У нас ни жилья, ни работы, ни зарплаты… Ты что, Галя? Это невозможно! И с этим не шутят. Вот!
Девочка не плакала. Она обняла Галю за шею и чмокнула ее в щечку.
— Я люблю тебя. Ты хорошая. А он плохой. Видишь, как он злится, потому что он плохой.
Девушка светилась от счастья.
— И я тебя люблю, милая!
Она несколько раз поцеловала девочку в одну и другую щечку. Потом платочком стала вытирать ее щеки.
— Как тебя зову, милая?
— Какое хорошее имя! Мы тебя будем звать Заинькой. Ты не против? Заинька, зайчик…
— Мне нравятся зайчики. Они такие мягкие и ушастые. Я даже одного зайчика держала на коленях.
— Ах, ты счастье моё! Ты просто прелесть! Как хорошо, что мы пошли именно в этот парк.
Она обцеловала лицо девочки.
— Так, Валера! Завтра идем в деканат. Переводимся на заочку. Ты и я устраиваемся на работу. А квартиру будем снимать. Ну, а свадьбу сыграем, когда подкопим денег.
— Но зачем вот так резко, сразу? Надо всё обдумать, посоветоваться, проконсультироваться. Это, Галя, очень серьезный шаг и его вот так вот походя нельзя решать.
— Пока ты будешь советоваться и консультироваться, девочка умрет от голода и от холода. Так! Дай Заиньке руку! Ну, чего ты, как столб, застыл? Я сказала, дай руку. Ну!
— Мы сейчас пойдем все вместе!
— Галя! Кто же нас впустит в общежитие с чужим ребенком? Ты хоть подумала об этом?
— Ты хочешь, чтобы она тут осталась или чтобы этот мерзкий Юрка снова лез к ней?
— Ну, давай хотя бы обратимся в полицию! И там всё расскажем! Как они скажут, так мы и сделаем.
— Ну, мы же не можем взять чужого ребенка и повести с собой. Это будет расцениваться как преступное деяние. Мы останемся виновными. Это уголовное преступление.
— Да! Ты прав! Звони в полицию!
Валера достал из кармана джинсов мобильник.
— Полиция? Ну, это… тут девочка вообщем… Да не… Ну, это…
— Дай сюда! – Галя выхватила у него мобильник. – Ну, это… ну, то… Ты по-человечески можешь объяснить?
— Полиция? Немедленно вышлите наряд в парка! Какой парк? Валера! Как называется этот парк? Да этот, где мы сейчас находимся! Ты что не знаешь, как называется?
-Откуда я должен это знать? Мы первый раз здесь.
— А что ты знаешь? Почему ты не знаешь, как называется этот парк? Идешь в парк и не знаешь, как он называется.
— Ведь ты тоже не знаешь, как называется этот парк.
— Ты мужчина! Ты должен всё знать! А как же ты тогда собираешься содержать семью?
— Я знаю, что я ничего не знаю. Это Сократ сказал.
— Не демогогствуй! Сейчас давай сократов приплетем, карлов маркосв всяких. Еще кого-нибудь…
— Не демогогствуя я, а философствую.
— Из тебя такой же философ, как из меня… Ну, вот! Гудки! Бросили трубку! Ну, что это такое? И всё из-за тебя. Да за что мне такое наказание? Почему мне постоянно не везет?
— Из-за тебя! Потому что ты не мужик, а рохля. Только и можешь ме-ме-ме! А мужик должен сам принимать решение.
— Я овечка? Да я… Да ты…
— Девочка! Не лезь в дела взрослых! – зло прошипела Галя.
Она резко поднялась. Лицо ее раскраснелось. Глаза метали молнии, которые должны были испепелить любого.
— Всё! Между нами всё! И в сексе ты не очень, если по правде.
— Что? Да ты же сама… Забыла, что сама говорила? Забыла да? А я помню, что ты говорила.
— Это я, чтобы тебе подольстить. Мужики же обидчивые.
— Да я… Да у меня таких, как ты, знаешь, сколько было. И лучше тебя еще. Да я пачками вас менял.
— Пошла сама, коза дранная! Знаешь куда?
— Пожалуйста, перестаньте ругаться в присутствии ребенка! Как вам не стыдно! Мне это очень надо слушать!
Девочка топнула ножкой. Они замолчали. С удивлением посмотрели на нее, как будто видели впервые. Хорошо что еще не спросили друг у друга: «А это кто такая? Откуда она здесь взялась?» Валера развернулся и быстро пошел в ту сторону, откуда они пришли. Он ни разу не обернулся. Правая рука у него была прижата, а левой он широко махал.
Сначала Галя инстинктивно дернулась в его сторону, но тут же остановила себя. Со злостью посмотрела ему в след, вся напряглась, сжала кулаки. Прикусила нижнюю губу.
— Иди! Да пошел ты! Я еще себе лучше найду! Сто штук таких Валер! Тоже строит из себя.
Быстро зашагала в другую сторону, оставляя на дорожке маленькие ямки от каблучков.
— Дураки! – вздохнула девочка. – Я бы таким не разрешала жениться. Вот родится у них ребенок. И кого они из него воспитают?
Ответить на этот педагогический вопрос она не успела, потому что в конце дорожки показалась новая жертва. Девочка зарыдала.
Девочка вздрогнула. Подняла глаза.
— Дядя Вася, здравствуйте!
— Да! Актерам же тоже никогда не надоедает их театр. Всю жизнь лицедействуют. Вот что ты, Верка, за человек, я не пойму.
— Дядя Вася! Ну, идите, куда вы шли. Я тоже не пойму, чего вы пиво каждый день пьете? Оно что такое вкусное?
— Сопливая еще взрослым указывать! Отлупить бы тебя как сидорову козу!
— Вовку своего лупите!
— Вот и лупите! А меня и без вас есть кому лупить.
Дядя Вася сел рядом. Достал сигареты. Закурил.
— Курить вредно! – строго сказала Вера. – Вон и на пачке про это написано. Читать что ли не умеете?
— Жить вообще вредно. Какой прекрасный вечер! И комаров совсем нет. Сейчас приду домой, включу телек и буду смотреть.
— Под пивко будете футбол смотреть?
— А чо там смотреть? На наших позорников?
Дядя Вася отшвырнул бычок в урну.
— Ну, ладно, Вер! Пойду я!
— А ты будешь плакать?
— Ну, ладно! Если нравится, плачь!
Вера посмотрела ему вслед и помахала ручкой.
Маленькая девочка сидела у меня на коленях рассказ
Звонок на шестой урок прозвенел, и толпа детей с громкими криками пронеслась мимо лестницы к кабинету физ-ры. Дима стол рядом, и небрежно посматривал по сторонам. Наконец, когда последние шаги в коридоре затихли и урок начался, парень завернул за угол и медленно стал спускаться по лестнице. Не доходя до спортивного зала, Дима остановился рядом с раздевалкой.
Вокруг было пусто. В зале кто-то играл мяч, ни в раздевалках, ни в коридорах рядом не было ни души.
Набрав воздуха и ещё раз оглядевшись, Дима внезапно забежал в раздевалку, но на развилке завернул не в отделение для мальчиков, а соседнее, помеченное буквой «Ж».
Прикрыв дверь, Дима перевёл дух и огляделся. Как раз у девчонок его класса сейчас был урок, поэтому он мог совершенно беспрепятственно сюда проникнуть.
Дима подошёл к шкафчикам, и стал осматривать лежащие перед ними на лавочках сумки. Сердце бешено стучало, так как мальчик более чем осознавал, что будет если кто-нибудь тут его увидит.
Этого вполне хватило, чтобы Дима, вздохнув, принялся аккуратно чистить своими руками туфли Оли. Немного подождав, девочка снова сказала:
— А теперь снимай их! И делай мне массаж ножек, а то я страшно устала за день на каблуках…
Дима уже без споров снял туфельки, поставил их рядом с собой и аккуратно начал массировать обтянутые капроном прозрачных колготок ноги девочки, слегка сжимая и поглаживая их. Через некоторое время это тоже надоело Оле, и она велела обуть её и протянула руку для поцелуя. Мальчик молча чмокнул
Маленькая девочка сидела у меня на коленях рассказ
— Так и быть, я помогу тебе. Подойди поближе Я не двигалась, и он грубо схватил меня и положил себе на колени.
— Я сам раздену тебя И запомни: будешь приходить сюда и завтра, и послезавтра. Каждый вечер в такое же время, пока не выбью из тебя похотливые желания…
Я почувствовала, как его тонкие холодные пальцы забрались под резинку и стали бесстыдно ощупывать мои ягодицы, бедра, колени… Казалось, прошла целая вечность, прежде чем трусики упали на пол. Затем дядины пальцы заскользили в противоположном направлении…
Что такое? Неужели он ласкает меня… Как ни было стыдно и противно, но я приободрилась. Появилась надежда, что дядя пожалеет и отпустит меня… Как вдруг я ощутила острую боль. Это было так неожиданно, что крик застрял у меня в горле. За первым ударом последовал второй, третий… Его правая рука работала, как молот.
Меня в детстве никогда не били, и эти жуткие истязания были нестерпимы, но я понимала, что кричать нельзя. Иначе я подниму на ноги весь дом… Я дергалась под ударами, пыталась соскользнуть на пол, но он снова и снова прижимал меня к своим коленям, продолжая экзекуцию.
Я почувствовала, что мое судорожное подергивание, мои сдавленные стоны все больше и больше распаляют его. Он бил неистово и вдохновенно… Всякий раз, когда я падала на его колени, что-то упругое вонзалось мне в живот. Я была тогда ещё невинна и не понимала, что мои муки приносили ему сексуальное наслаждение.
Но вот он застонал, его колени задрожали, и удары прекратились. Я была почти в бессознательном состоянии. Чувство стыда сменилось полной апатией. Сколько длились мои муки? Час, два? … Я потеряла счет времени.
— Это было твое первое очищение, надеюсь, оно принесет результаты, — сказал дядя каким-то приглушенным голосом.
Я соскользнула с его колен. Ноги плохо слушались меня. Я присела на ближайший стул — и тут же подпрыгнула, как будто в меня вонзились тысячи иголок.
Дядя как ни в чем не бывало потрепал меня по плечу:
— Может быть, действительно, немного больно. Я помажу больные места мазью. Ляг на кушетку — вот так, животом вниз, и подними платье… Давай, давай, нечего стыдиться своего дяди
Он не спеша наносил прохладную мазь, и его руки вновь скользили по моим бедрам… Я покорно лежала, уткнувшись в мокрую от слез подушку, но внутри все протестовало. Мне казалось, что меня не только наказали, но и изнасиловали.
По вечерам я должна была стучаться в дверь дяди, чтобы получить очередное очищение от грехов. Я больше не обращала внимания на унижения, единственное, что меня беспокоило, — я разучилась сидеть. Это стало для меня слишком дорогим удовольствием. Все тело болело и ныло…
Процедура повторялась без изменении. Я должна была встать перед дядей, поднять платье и спустить трусики. Дядя сам снимал их с моих ног, когда я уже лежала у него на коленях. Вскоре начались расспросы. Он хотел знать, что я делала весь день, не согрешила ли снова. Я заметила, что он слушает мои ответы с большим интересом и на время прекращает порку. Я старалась удлинить эти паузы и подробно рассказывала о своих поступках.
— Ты снова ходила полуодетой? — спросил он после второго удара.
— Да, я сняла… нижнее белье и ходила так весь день в школе и на улице, — ответила я.
— О… нет… хотя Вилем…- Я споткнулась на этом имени и поняла, что мне не следовало этого говорить.
— Что ты сказала, Маргарет, при чем здесь Вилем, какое отношение он имеет к твоему … э-э… нижнему белью?
Я не заметила ловушки и продолжала откровенничать.
— Мы играли в прятки, и в одном месте, где мы прятались, Вилем…
Я остановилась. Не говорю ли что-нибудь лишнее? Но дядя был настроен вполне дружески:
— Скажи мне, что же произошло, моя маленькая девочка. Если ты будешь правдивой со своим дядей, я шлепну тебя только семь раз…
Это соблазнительное предложение было сделано между четвертым и пятым ударами. Неудивительно, что я попалась на приманку.
— В большом шкафу, где мы прятались, было очень мало места и Вилем коснулся меня вот здесь, под юбкой, между ногами, — я говорила робко, потому что, с одной стороны, мне было ужасно стыдно, а с другой — я не была уверена, можно ли доверять дяде.
Его голос стал прерывистым и хриплым. Это должно было меня насторожить, но я была рада, что дядя прекратил порку и, словно забывшись, нежно поглаживал мои бедра.
— И потом он засунул руку… ну, вы знаете куда… увидели, как я делала это с собой… и его палец… похоть. И вдруг — он все время смотрел на мой окровавленный зад — по всему его худому телу прокатились конвульсивные содрогания, и потом я увидела, на этот раз с чувством тошноты, как по его тонким, костлявым пальцам потекла белесая жидкость…
Неделю спустя — почти все это время я провела в постели с высокой температурой — я оказалась в монастыре. Все, что произошло со мной в доме дяди-извращенца, осталось в моей памяти как дурной сон. Новая обстановка заставила меня очень скоро забыть это кошмарное событие. Мои родители старались никогда не вспоминать о дяде Герарде. Спустя год я узнала, что мой мучитель умер, а Вилем переехал в другой город и поступил в университет.
Итак, я жила теперь на попечении внимательных и добрых монахинь. Это был обычный женский монастырь. Мы жили в общежитии и заводили массу интересных знакомств. Со мной подружилась высокая и стройная девочка, которую можно было сравнить лишь со знаменитой натурщицей Рубенса Элен Фурмент. Ее звали Генриеттой.
Ее красивый рот был такой соблазнительный, такой свежий, а губы такими красными, что было трудно удержаться от соблазна куснуть их, как зрелую клубнику. Очень скоро меня начал преследовать образ этих цветущих губ. Мне хотелось впиться в них и целовать, целовать…
Генриетта была моей соседкой по комнате в общежитии, и вскоре мы без всякого стеснения стали наносить взаимные визиты в кровать. Это было принято среди учениц. Когда в девять часов дежурная монахиня уходила к себе подремать, повсюду слышались страстный шепот и шуршание ночных рубашек.
Девочки разделялись на пары, и невесты шмыгали под одеяла своих партнерш, которые брали на себя роль мужа.
Когда я впервые попала в кровать Генриетты, она нежно обняла меня и спросила, знаю ли я, как делают любовь. Я гордо рассказала ей о всех моих приключениях.
Когда я поведала ей, что мне довелось пережить в доме дяди, Генриетта была глубоко тронута. Она прижала меня к груди и поцеловала в губы. Этот поцелуй был неописуемо сладок, и я никогда его не забуду. Так мы стали постоянной любовной парой. Мы едва могли дождаться отбоя, чтобы поскорее встретиться в кровати.
Она сразу брала меня в свои объятия и начинала страстно целовать. Наши тела плотно прижимались друг к другу. Генриетта была намного опытнее, и она доказывала это каждым своим прикосновением. Прошли долгие-долгие годы, пока я наконец не нашла единственного мужчину, который смог, хотя и отдаленно, дать мне то, что Генриетта давала без особых усилий. Это были бесконечно сладкие часы…
Запомнились ее нежные руки, неутомимые губы, но больше всего — язык. Генриетта целовала мою шею, грудь, живот, наконец, уткнувшись головой между моих ног, она пускала в ход язык. О, какое это было блаженство Ее язык проникал в меня так глубоко, так сладко…
Я лежала, вне себя от восторга, и едва способна была сдержать страстные стоны. Я платила ей тем же, и хотя поначалу не очень верила в свои способности, но вскоре убедилась, что могу быть таким же искусным любовником, как и она.
Генриетта была девственница, как и я, но мы обе делали все, чтобы изменить свой статус без помощи мужчин. Наконец мы решили, что созрели для встреч с мужчинами. У Генриетты был кое-какой опыт: ее раза два или три пытались изнасиловать подростки-сверстники, но делали это неумело…
По ночам мы рассказывали друг другу свои любовные истории, давая волю безудержной фантазии.
— Слушай, Гретти, — так обычно начинала Генриетта. Дальше следовал не очень скромный рассказ о ее головокружительных приключениях с красавцем офицером или молодым священником. Моя подруга была очень религиозна и серьезно считала, что интимные связи ей священником не могут быть грехом.
— Я была в школе, и мы много нового узнали. Жаль, что ты не была на этих занятиях. Для непосвященных эти слова почти ничего не значили, но мы использовали их как пароль. Эта фраза была приглашением к разговору на любимую тему.
Как рассказчица я не шла ни в какое сравнение с Генриеттой. Она была неутомимой выдумщицей. Школа, о которой она так увлеченно говорила, существовала только в ее воображении, но сколько необычных школьных историй придумала Генриетта — Учитель, ну, этот Дюбуа, был снова ужасно любезен, — начинала она, распаляясь от игры фантазии.- Ты знаешь, какой он красивый, какой сильный мужчина? Хотя он смотрит свысока на нас, девочек, само его присутствие всех приводит в трепет. А сегодня была моя очередь в классе. Я должна была сесть к нему на колени, прямо на стержень… О, Гретти, это был верх блаженства. Ты, наверное, хочешь знать все подробности?
И в который уже раз я выслушивала ее рассказ об уроках эротики. Эти занятия проводились по вторникам и четвергам в классе с кроватями. Этот секретный класс был задрапирован черным бархатом, слабо освещен, кроме трибуны, которая была ярко освещена прожектором. Все кровати для девочек стояли в огороженных будках, видимых только с трибуны. У учителя был помощник с внешностью Геркулеса, который обладал никогда не иссякающей сексуальной силой. Во всяком случае, так все описывало богатое воображение Генриетты. — Когда нас укладывали на кровати — восемнадцать-двадцать учениц, все красивые и страстные, ведь только такие могут усвоить курс, — на трибуне появляется учитель. Он садится на кушетку, смотрит, все ли кровати заняты, и потом делает перекличку. Конечно, все имеют условные имена, потому что среди нас есть молодые жены, невесты, возможно, даже шпионы, и мы не хотим, чтобы нас обнаружили ревнивые мужья и дурошлепы-женихи. Потом учитель дает первые указания. Это примерно, как на уроках физкультуры. На днях он сказал этой высокой и пышнотелой Долорес: «Мадам, никто не заставляет вас осваивать курс, но тогда я предпочел бы, чтобы вы не участвовали в использовании этого очень важного образовательного инструмента, — и он показал на свой прелестный стебель, который он таскает перед собой все время, как жезл, — другие ученицы тоже очень хотят его, и эти девушки знают, как проявлять свою признательность».
Ты должна понять, что это ужасная угроза Мы все сходим с ума по этому фантастическому органу, и поверь мне: большинство из нас ходят в эту страшно дорогую школу просто из-за этой невероятной штуки.
Когда мы ложимся на свои кровати, — а на нас только шелковые трусы с кружевами и длинные шелковые чулки с очень кокетливым поясом (учитель очень щепетилен в таких делах), он дает первую команду: «Пожалуйста, раздвиньте ваши бедра, дамы» И потом: «Теперь работайте над собой, используя указательный палец правой руки. Возбуждайте себя. Но очень медленно. Я покажу правильный темп: раз-два, раз-два». Затем он увеличивает темп, ты не можешь представить, как это нервирует: лежать с раздвинутыми ногами, как будто ждешь, что на тебя вот-вот накинется мужчина, а никто и ничто не утоляет твой голод, кроме твоего собственного указательного пальца. И все это время этот красивый, толстый, тяжелый стебель нашего учителя стоит во весь рост и не двигается — это ужасно
Вздохи и причитания Генриетты тронули бы любое сердце. Моя рука уже давно повиновалась нежному движению ее тела и пыталась поддержать иллюзию, хотя, конечно, я не могла заменить Дюбуа.
— Через некоторое время,- продолжала Генриетта,- помощник учителя тщательно осматривает девушек. Он наклоняется над каждой из нас и проверяет, хорошо ли мы подготовились к акту.
— Поверь, дорогая, что умение возбудить себя и своего избранника — это целая наука. После того, как мы освоили начальный курс, учитель вызывает одну из учениц на трибуну и демонстрирует на ее теле все зоны, особенно привлекательные для мужчин. Он показывает места, которые их возбуждают и делают сильными. При этом не забывает сказать, что эти знания полезны нам самим, потому что мы сможем получить настоящее наслаждение.
О, ты не можешь себе вообразить, как это возбуждает, когда смотришь, как мужчина расстегивает брюки и приближается к девушке, на которой нет ничего, кроме шелковых чулок. На днях он уложил ее на спину и приказал поднять ноги, раздвинуть и держать их как можно шире. Потом Он лег на нее и стал ритмично двигаться… Мы одурели от страсти. Но это была всего лишь имитация. Он показывал нам, как начинается акт. Потом девушка, которая была вне себя от страстного желания, должна была повернуться и встать на четвереньки. И он снова налег на нее. Будь я на ее месте, я умоляла бы его сделать все по-настоящему, до конца. Пусть бы он пронзил меня насквозь.. Он гладил ее грудь, нежно вытягивал соски, наконец, разрешил ей потереться грудью о его мощный отросток…
Не удивительно, что мы все стонали, а кровати скрипели от подпрыгивающих тел, полных сумасшедшего желания. Как раз в тот момент, когда наше возбуждение достигло предела, помощник учителя подошел ко мне. Его отросток был тоже обнажен, я видела его толщину и угадывала твердость. Мое тело дергалось в конвульсиях, как будто со мной был эпилептический припадок. Я стонала и хныкала:
— Хочу, хочу этого сейчас Пожалуйста, позвольте мне притронуться к вашему инструменту, я хочу взять его в рот, нет, пусть он войдет в меня, я не могу больше выдержать.. Я хочу.. Слышите меня? Сделайте это… Быстрее
Я потеряла рассудок и завизжала, как одержимая. Я билась в судорогах, я больше не понимала, что делаю. Я выла и визжала так громко, что другие девушки также стали кричать. Им тоже хотелось..
Но прежде чем разразился бунт, учитель стал что-то шептать своему помощнику, тот выслушал его и набросился на меня, запрокинув мои ноги.
Он прошипел эти слова и тут же вонзился в меня.
О, Гретти, какое это наслаждение Неописуемое, божественное, уверяю тебя. Он был безжалостен, его удары были убийственными. Но это то, чего я хотела Представь, милая, этот мужчина работал за троих. Я трижды была на вершине блаженства Он пригвоздил меня к кровати, как будто я подошва, которую сапожник прибивает гвоздями,- и я купалась в страсти. О, как это прелестно, когда тебя пригвоздят Чего стоят все эти поэты с их лирической болтовней — от нее тошнит, и только…
Слушая рассказ Генриетты, я так возбудилась, что была, как в бреду. Но подруга еще не кончила свой рассказ, а ночь только начиналась.
Генриетта называла это «маленькой интерлюдией» — наши уроки продолжались, как будто ничего не произошло. Учитель пригласил на трибуну другую ученицу. В иное время я бы очень завидовала ей — ведь выбрали не меня.
Но теперь я не ревновала. Мой лотерейный билет принес мне самый большой выигрыш..
Маленькая девочка, стоявшая рядом с нашим любимым учителем, была прелестным, крошечным, белокурым созданием.
— Дамы,- обратился к нам учитель,- мы с мисс Притти проведем новый эксперимент. Она попытается воздействовать на мой инструмент языком. Это совершенно необходимая процедура, и поэтому не вздумайте ухмыляться и хихикать. Смотрите внимательно Каждая из вас должна усвоить этот урок.
— О, Гретти, скажу тебе, учитель — очень благородный человек, и школа знаменита по всему миру своим превосходным этикетом. Итак, эта новенькая начала. Она надула губки, что было очень трогательно, и приблизила свой детский ротик к инструменту.
— Нет, мисс Притти, не так. Вы не должны целовать его. Надо открыть пошире рот и попеременно то заглатывать его, то выталкивать,- сказал учитель.- Правильно, так, так, это уже лучше, хорошо, продолжайте, очень хорошо, теперь побыстрее. Хватит, достаточно. Хотел бы пожелать вашим одноклассницам таких же успехов.
Я пожирала глазами эту сцену.
Я была более чем возбуждена. Да и Генриетту ее фантазия довела до экстаза. Она залезла на меня и стала судорожно двигаться, подражая мужчине. При этом мы целовали друг друга, щипали, гладили…
Мы проводили своего рода аукционы особенно похотливых и гадких слов, и когда кто-либо из девочек приносил какое-нибудь из таких слов в тщательно охраняемое общежитие монастыря, ей было обеспечено наше восхищение. Не следует забывать, что такое слово представлялось нам чем-то ужасно грешным, как и чтение запрещенного романа, поцелуи и обмен записками. С другой стороны, мы не считали эти слова непристойными и грязными, потому что не осознавали их смысл. Мы произносили их с тайным ужасом и испытывали приятное волнение… Я часто хотела, чтобы моя подруга из города, эта белокурая девочка из Дельфта, была со мной в монастыре. Я мечтала об очаровательной девичьей триаде, и так как в нашем заведении не было мужчин, не считая статуй святых, я была абсолютно убеждена, что такой союз дал бы нам намного больше удовлетворения, чем союз двух девочек.
Эта идея так взволновала меня, что скоро стала каким-то наваждением. Я обдумывала ее и ночью. Я жалела, что ничего не знала об игре, которой меня научила Генриетта, в те дни, когда я играла в родительском доме с маленькой красивой Мари. Мне часто удавалось обсуждать с ней сексуальные вопросы, но всегда было трудно заставить ее высказаться по ним, и я вынуждена была прибегать к разным обещаниям. Можно сказать, что я соблазняла Мари. Кроме того, я всегда боялась, что она меня выдаст. Я даже планировала отдать ее душой и телом Вилему. Я прочитала это выражение в каком-то старом романе. Мне казалось более уместным отдать эту маленькую девочку, которая была лишь на два года моложе меня, явно жаждущему Вилему, чем отдаться ему самой.
Я думаю об этих ранних желаниях и могу сделать вывод, что в отношении сексуальных контактов со своим собственным телом я была сравнительно отсталой. Я пыталась убедить Мари погулять с Вилемом и попробовать поиграть с ним в новую интересную игру. Я сказала ей, что все это очень просто: игра сводится к тому, что Вилем всунет свою штуку между ее ног, а она попытается удержать ее. Если ему удастся вытащить ее, прежде чем она сосчитает до десяти, он выиграет. Щеки Мари покраснели, и она робко спросила, а не накажут ли ее мама и папа, если увидят эту игру. Я заверила ее, что эта игра совершенно безопасна, но что она должна помалкивать, иначе накажут Вилема. Я очень возбудилась, когда задрала ее платье и показала точное место, какое позволит ей выиграть.
— Конечно, ты должна будешь снять трусы, — учила ее я,- потому что так интереснее. И когда ты его схватишь вот этим местом у этой маленькой щели, ты почувствуешь очень приятное щекотание. Кстати, Мари, ты играешь с собой между ног?