риса повесть о рыси
Риса повесть о рыси
Потиевский Виктор Александрович
Риса (Повесть о рыси)
Вторую ночь ей не везло. Она пластом лежала на толстом суку осины, вытянувшись и застыв, как неживая. Её пушистый подбородок словно прирос к жёсткому дереву. Она будто сливалась с осиной, растворяясь в густом лесном мраке. Глаза её, холодные и жёлтые, пронизывали не только плотную мглу, но, казалось, и стволы, и кроны деревьев.
Вторую ночь она напрасно ждала добычи. Терпеливо. Не шелохнувшись. Напряжённо вглядываясь в темень.
Жители леса всегда настороже.
Большой пушистый барсук высунул нос на волю. На заросшем кустарником склоне незаметен выход из норы, прикрытый снеговым козырьком. И барсук высунул только нос, осторожно принюхался к лунному зимнему лесу. Ночь показалась ему тёплой. Вот он и решил выглянуть, а если не опасно, то и выйти погулять, подышать лесными запахами, посмотреть на далёкие звёзды. Потоптаться на лунном снегу.
Яркая луна вышла из-за тучи. Длинные тени деревьев поползли по опушкам. И снег засветился изнутри.
В небе ярко мигали холодные февральские звёзды. Луна словно оголила лес, сделала прозрачным. В такие ночи смутная тревога заползала в её сильное сердце. Казалось, весь лес очутился во власти этой таинственной, всевидящей луны.
Поддаваясь лунному зову, завыл волк. Он выл, жалуясь на судьбу, на голод и холод. Но была в его голосе и жёсткая угроза, вызов, готовность схватиться с любым соперником за право на добычу, за право жить. Ещё два сородича подтянули печальную песнь, вкладывая всю тоску волчьей души в этот вой. Так вот почему попрятались лопоухие.
Риса хорошо знала волков. Знала их силу и безпощадность. Знала их ум. Волчье упорство и безстрашие. Но они не умели лазать по деревьям. И поэтому она смотрела на них как бы из другого мира. С любопытством и немного свысока. Никогда, однако, не забывая об осторожности.
Когда раздался голос вожака. Риса сразу узнала его. Вой! Летом эта семья уходила далеко, в края льдов и скал, где леса были невысокими, а холмы большими и где кочевали многочисленные стада оленей. В середине зимы волки охотились здесь, а в самое голодное время, в марте, уходили ещё южнее. Но с первым теплом снова возвращались туда. В том холодном краю, в низинах между сопками, и создалась эта суровая, безпощадная семья. Там весной и появились на свет молодые волки, подвывающие теперь могучему вожаку.
Вслушиваясь в переливы волчьих голосов, Риса совсем потеряла надежду на охотничью удачу. И вдруг на другом конце поляны показался заяц. Выгнанный приближением волков из своего убежища, он стремительно нёсся по светящейся лунной тропе, мелькал между деревьями, быстро приближаясь к Рисе, замершей над тропой.
Серые так обозлились, будто рысь перехватила у них не зайца, а лося. Они скалились, они клокотали от ярости, они закружились под деревом.
Держа в зубах зайца. Риса наблюдала за волками. Немного выждав, начала есть. Облизываясь и поглядывая вниз, она видела, каким огнём горели эти шесть пар глаз. Ненавистью светились эти глаза. И завистью.
Даже при виде орла, терзающего добычу где-то на скале, на недоступной высоте, волки всегда раздражаются. Как будто никто, кроме них, не имеет права на добычу.
Сейчас они были голодны. Но волки умные звери. И они ушли. Ушли, понимая безсмысленность ожидания. Молча, цепочкой, след в след.
Солнечный день стоял над лесом. Резко крикнула сойка. Переливались голоса снегирей и синиц. Но Риса не видела искрящегося снега. Днём она привыкла спать. В своей уютной пещере с узким входом она чувствовала себя спокойно. Сладкая дремота отяжеляла ей веки. Сквозь дремоту она хорошо слышала всё, что происходило вокруг.
Скалистый холм, возвышающийся над лесом, имел уступ, который, углубляясь в скалу, образовывал пещеру, неглубокую, но достаточную для того, чтобы в ней могли спрятаться пять таких зверей, как Риса.
При выходе из логова Риса осматривала окрестности, замечая малейшее движение даже далеко внизу. Место было удобное, укрывало от непогоды, создавало почти незнакомое Рисе чувство покоя. Она дремала на сухой траве и на мягких остатках шкур пойманных ею зверей. Она любила подгребать под себя лапой эти шкуры. Они напоминали ей ночи охоты, вкусно пахли удачей, приятно щекоча ноздри уже слабым, хорошо знакомым запахом добычи. Но и без ароматной травы Риса тоже не могла. Она пучками срывала её неподалёку от пещеры, приносила в логово, не спеша жевала. Она знала вкус трав. А высыхая, травинки ещё сильней пахли дурманным, горьковатым духом июля в самую ледяную и метельную пору.
За порогом логова сверкал день, а здесь было почти темно. Даже пронзительные звуки дня долетали сюда приглушённо и, натыкаясь на чёрные своды пещеры, глохли и умирали. Словно сама ночь притаилась здесь, в холодной глубине скалы, и, мерцая рысьими глазами, ждала своего часа.
Сумерки застали Рису уже на ногах. Она мягко ступала по каменному карнизу скалы, пронзая жёстким взглядом сгущавшуюся мглу. Прошла по каменистой тропе до зарослей, спустилась в чащу, осторожно двигаясь между деревьями.
И вдруг Риса почувствовала чьё-то быстрое приближение. Хотя звук летит быстрее самых быстрых лесных жителей, она, пожалуй, именно почувствовала, а не услышала это приближение. И поняла, что это где-то наверху, на деревьях. В одно мгновение Риса взлетела на толстую наклонную сосну, туда, где можно было перехватить добычу.
Они возникли всё-таки неожиданно, хотя Риса напряжённо ждала. Впереди, спасаясь, бешено неслась белка, ужас неминуемой гибели ускорял её стремительные прыжки. И, настигая её, следом легко мчалась куница, точно рассчитывая каждый бросок с дерева на дерево.
Риса повесть о рыси
Потиевский Виктор Александрович
Риса (Повесть о рыси)
Вторую ночь ей не везло. Она пластом лежала на толстом суку осины, вытянувшись и застыв, как неживая. Её пушистый подбородок словно прирос к жёсткому дереву. Она будто сливалась с осиной, растворяясь в густом лесном мраке. Глаза её, холодные и жёлтые, пронизывали не только плотную мглу, но, казалось, и стволы, и кроны деревьев.
Вторую ночь она напрасно ждала добычи. Терпеливо. Не шелохнувшись. Напряжённо вглядываясь в темень.
Жители леса всегда настороже.
Большой пушистый барсук высунул нос на волю. На заросшем кустарником склоне незаметен выход из норы, прикрытый снеговым козырьком. И барсук высунул только нос, осторожно принюхался к лунному зимнему лесу. Ночь показалась ему тёплой. Вот он и решил выглянуть, а если не опасно, то и выйти погулять, подышать лесными запахами, посмотреть на далёкие звёзды. Потоптаться на лунном снегу.
Яркая луна вышла из-за тучи. Длинные тени деревьев поползли по опушкам. И снег засветился изнутри.
В небе ярко мигали холодные февральские звёзды. Луна словно оголила лес, сделала прозрачным. В такие ночи смутная тревога заползала в её сильное сердце. Казалось, весь лес очутился во власти этой таинственной, всевидящей луны.
Поддаваясь лунному зову, завыл волк. Он выл, жалуясь на судьбу, на голод и холод. Но была в его голосе и жёсткая угроза, вызов, готовность схватиться с любым соперником за право на добычу, за право жить. Ещё два сородича подтянули печальную песнь, вкладывая всю тоску волчьей души в этот вой. Так вот почему попрятались лопоухие.
Риса хорошо знала волков. Знала их силу и безпощадность. Знала их ум. Волчье упорство и безстрашие. Но они не умели лазать по деревьям. И поэтому она смотрела на них как бы из другого мира. С любопытством и немного свысока. Никогда, однако, не забывая об осторожности.
Когда раздался голос вожака. Риса сразу узнала его. Вой! Летом эта семья уходила далеко, в края льдов и скал, где леса были невысокими, а холмы большими и где кочевали многочисленные стада оленей. В середине зимы волки охотились здесь, а в самое голодное время, в марте, уходили ещё южнее. Но с первым теплом снова возвращались туда. В том холодном краю, в низинах между сопками, и создалась эта суровая, безпощадная семья. Там весной и появились на свет молодые волки, подвывающие теперь могучему вожаку.
Вслушиваясь в переливы волчьих голосов, Риса совсем потеряла надежду на охотничью удачу. И вдруг на другом конце поляны показался заяц. Выгнанный приближением волков из своего убежища, он стремительно нёсся по светящейся лунной тропе, мелькал между деревьями, быстро приближаясь к Рисе, замершей над тропой.
Серые так обозлились, будто рысь перехватила у них не зайца, а лося. Они скалились, они клокотали от ярости, они закружились под деревом.
Держа в зубах зайца. Риса наблюдала за волками. Немного выждав, начала есть. Облизываясь и поглядывая вниз, она видела, каким огнём горели эти шесть пар глаз. Ненавистью светились эти глаза. И завистью.
Даже при виде орла, терзающего добычу где-то на скале, на недоступной высоте, волки всегда раздражаются. Как будто никто, кроме них, не имеет права на добычу.
Сейчас они были голодны. Но волки умные звери. И они ушли. Ушли, понимая безсмысленность ожидания. Молча, цепочкой, след в след.
Солнечный день стоял над лесом. Резко крикнула сойка. Переливались голоса снегирей и синиц. Но Риса не видела искрящегося снега. Днём она привыкла спать. В своей уютной пещере с узким входом она чувствовала себя спокойно. Сладкая дремота отяжеляла ей веки. Сквозь дремоту она хорошо слышала всё, что происходило вокруг.
Скалистый холм, возвышающийся над лесом, имел уступ, который, углубляясь в скалу, образовывал пещеру, неглубокую, но достаточную для того, чтобы в ней могли спрятаться пять таких зверей, как Риса.
При выходе из логова Риса осматривала окрестности, замечая малейшее движение даже далеко внизу. Место было удобное, укрывало от непогоды, создавало почти незнакомое Рисе чувство покоя. Она дремала на сухой траве и на мягких остатках шкур пойманных ею зверей. Она любила подгребать под себя лапой эти шкуры. Они напоминали ей ночи охоты, вкусно пахли удачей, приятно щекоча ноздри уже слабым, хорошо знакомым запахом добычи. Но и без ароматной травы Риса тоже не могла. Она пучками срывала её неподалёку от пещеры, приносила в логово, не спеша жевала. Она знала вкус трав. А высыхая, травинки ещё сильней пахли дурманным, горьковатым духом июля в самую ледяную и метельную пору.
За порогом логова сверкал день, а здесь было почти темно. Даже пронзительные звуки дня долетали сюда приглушённо и, натыкаясь на чёрные своды пещеры, глохли и умирали. Словно сама ночь притаилась здесь, в холодной глубине скалы, и, мерцая рысьими глазами, ждала своего часа.
Сумерки застали Рису уже на ногах. Она мягко ступала по каменному карнизу скалы, пронзая жёстким взглядом сгущавшуюся мглу. Прошла по каменистой тропе до зарослей, спустилась в чащу, осторожно двигаясь между деревьями.
И вдруг Риса почувствовала чьё-то быстрое приближение. Хотя звук летит быстрее самых быстрых лесных жителей, она, пожалуй, именно почувствовала, а не услышала это приближение. И поняла, что это где-то наверху, на деревьях. В одно мгновение Риса взлетела на толстую наклонную сосну, туда, где можно было перехватить добычу.
Они возникли всё-таки неожиданно, хотя Риса напряжённо ждала. Впереди, спасаясь, бешено неслась белка, ужас неминуемой гибели ускорял её стремительные прыжки. И, настигая её, следом легко мчалась куница, точно рассчитывая каждый бросок с дерева на дерево.
Потиевский Виктор Александрович
Риса (Повесть о рыси)
Вторую ночь ей не везло. Она пластом лежала на толстом суку осины, вытянувшись и застыв, как неживая. Её пушистый подбородок словно прирос к жёсткому дереву. Она будто сливалась с осиной, растворяясь в густом лесном мраке. Глаза её, холодные и жёлтые, пронизывали не только плотную мглу, но, казалось, и стволы, и кроны деревьев.
Вторую ночь она напрасно ждала добычи. Терпеливо. Не шелохнувшись. Напряжённо вглядываясь в темень.
Жители леса всегда настороже.
Большой пушистый барсук высунул нос на волю. На заросшем кустарником склоне незаметен выход из норы, прикрытый снеговым козырьком. И барсук высунул только нос, осторожно принюхался к лунному зимнему лесу. Ночь показалась ему тёплой. Вот он и решил выглянуть, а если не опасно, то и выйти погулять, подышать лесными запахами, посмотреть на далёкие звёзды. Потоптаться на лунном снегу.
Яркая луна вышла из-за тучи. Длинные тени деревьев поползли по опушкам. И снег засветился изнутри.
В небе ярко мигали холодные февральские звёзды. Луна словно оголила лес, сделала прозрачным. В такие ночи смутная тревога заползала в её сильное сердце. Казалось, весь лес очутился во власти этой таинственной, всевидящей луны.
Поддаваясь лунному зову, завыл волк. Он выл, жалуясь на судьбу, на голод и холод. Но была в его голосе и жёсткая угроза, вызов, готовность схватиться с любым соперником за право на добычу, за право жить. Ещё два сородича подтянули печальную песнь, вкладывая всю тоску волчьей души в этот вой. Так вот почему попрятались лопоухие.
Риса хорошо знала волков. Знала их силу и безпощадность. Знала их ум. Волчье упорство и безстрашие. Но они не умели лазать по деревьям. И поэтому она смотрела на них как бы из другого мира. С любопытством и немного свысока. Никогда, однако, не забывая об осторожности.
Когда раздался голос вожака. Риса сразу узнала его. Вой! Летом эта семья уходила далеко, в края льдов и скал, где леса были невысокими, а холмы большими и где кочевали многочисленные стада оленей. В середине зимы волки охотились здесь, а в самое голодное время, в марте, уходили ещё южнее. Но с первым теплом снова возвращались туда. В том холодном краю, в низинах между сопками, и создалась эта суровая, безпощадная семья. Там весной и появились на свет молодые волки, подвывающие теперь могучему вожаку.
Вслушиваясь в переливы волчьих голосов, Риса совсем потеряла надежду на охотничью удачу. И вдруг на другом конце поляны показался заяц. Выгнанный приближением волков из своего убежища, он стремительно нёсся по светящейся лунной тропе, мелькал между деревьями, быстро приближаясь к Рисе, замершей над тропой.
Серые так обозлились, будто рысь перехватила у них не зайца, а лося. Они скалились, они клокотали от ярости, они закружились под деревом.
Держа в зубах зайца. Риса наблюдала за волками. Немного выждав, начала есть. Облизываясь и поглядывая вниз, она видела, каким огнём горели эти шесть пар глаз. Ненавистью светились эти глаза. И завистью.
Даже при виде орла, терзающего добычу где-то на скале, на недоступной высоте, волки всегда раздражаются. Как будто никто, кроме них, не имеет права на добычу.
Сейчас они были голодны. Но волки умные звери. И они ушли. Ушли, понимая безсмысленность ожидания. Молча, цепочкой, след в след.
Солнечный день стоял над лесом. Резко крикнула сойка. Переливались голоса снегирей и синиц. Но Риса не видела искрящегося снега. Днём она привыкла спать. В своей уютной пещере с узким входом она чувствовала себя спокойно. Сладкая дремота отяжеляла ей веки. Сквозь дремоту она хорошо слышала всё, что происходило вокруг.
Скалистый холм, возвышающийся над лесом, имел уступ, который, углубляясь в скалу, образовывал пещеру, неглубокую, но достаточную для того, чтобы в ней могли спрятаться пять таких зверей, как Риса.
При выходе из логова Риса осматривала окрестности, замечая малейшее движение даже далеко внизу. Место было удобное, укрывало от непогоды, создавало почти незнакомое Рисе чувство покоя. Она дремала на сухой траве и на мягких остатках шкур пойманных ею зверей. Она любила подгребать под себя лапой эти шкуры. Они напоминали ей ночи охоты, вкусно пахли удачей, приятно щекоча ноздри уже слабым, хорошо знакомым запахом добычи. Но и без ароматной травы Риса тоже не могла. Она пучками срывала её неподалёку от пещеры, приносила в логово, не спеша жевала. Она знала вкус трав. А высыхая, травинки ещё сильней пахли дурманным, горьковатым духом июля в самую ледяную и метельную пору.
Риса повесть о рыси
Потиевский Виктор Александрович
Риса (Повесть о рыси)
Вторую ночь ей не везло. Она пластом лежала на толстом суку осины, вытянувшись и застыв, как неживая. Её пушистый подбородок словно прирос к жёсткому дереву. Она будто сливалась с осиной, растворяясь в густом лесном мраке. Глаза её, холодные и жёлтые, пронизывали не только плотную мглу, но, казалось, и стволы, и кроны деревьев.
Вторую ночь она напрасно ждала добычи. Терпеливо. Не шелохнувшись. Напряжённо вглядываясь в темень.
Жители леса всегда настороже.
Большой пушистый барсук высунул нос на волю. На заросшем кустарником склоне незаметен выход из норы, прикрытый снеговым козырьком. И барсук высунул только нос, осторожно принюхался к лунному зимнему лесу. Ночь показалась ему тёплой. Вот он и решил выглянуть, а если не опасно, то и выйти погулять, подышать лесными запахами, посмотреть на далёкие звёзды. Потоптаться на лунном снегу.
Яркая луна вышла из-за тучи. Длинные тени деревьев поползли по опушкам. И снег засветился изнутри.
В небе ярко мигали холодные февральские звёзды. Луна словно оголила лес, сделала прозрачным. В такие ночи смутная тревога заползала в её сильное сердце. Казалось, весь лес очутился во власти этой таинственной, всевидящей луны.
Поддаваясь лунному зову, завыл волк. Он выл, жалуясь на судьбу, на голод и холод. Но была в его голосе и жёсткая угроза, вызов, готовность схватиться с любым соперником за право на добычу, за право жить. Ещё два сородича подтянули печальную песнь, вкладывая всю тоску волчьей души в этот вой. Так вот почему попрятались лопоухие.
Риса хорошо знала волков. Знала их силу и безпощадность. Знала их ум. Волчье упорство и безстрашие. Но они не умели лазать по деревьям. И поэтому она смотрела на них как бы из другого мира. С любопытством и немного свысока. Никогда, однако, не забывая об осторожности.
Когда раздался голос вожака. Риса сразу узнала его. Вой! Летом эта семья уходила далеко, в края льдов и скал, где леса были невысокими, а холмы большими и где кочевали многочисленные стада оленей. В середине зимы волки охотились здесь, а в самое голодное время, в марте, уходили ещё южнее. Но с первым теплом снова возвращались туда. В том холодном краю, в низинах между сопками, и создалась эта суровая, безпощадная семья. Там весной и появились на свет молодые волки, подвывающие теперь могучему вожаку.
Вслушиваясь в переливы волчьих голосов, Риса совсем потеряла надежду на охотничью удачу. И вдруг на другом конце поляны показался заяц. Выгнанный приближением волков из своего убежища, он стремительно нёсся по светящейся лунной тропе, мелькал между деревьями, быстро приближаясь к Рисе, замершей над тропой.
Серые так обозлились, будто рысь перехватила у них не зайца, а лося. Они скалились, они клокотали от ярости, они закружились под деревом.
Держа в зубах зайца. Риса наблюдала за волками. Немного выждав, начала есть. Облизываясь и поглядывая вниз, она видела, каким огнём горели эти шесть пар глаз. Ненавистью светились эти глаза. И завистью.
Даже при виде орла, терзающего добычу где-то на скале, на недоступной высоте, волки всегда раздражаются. Как будто никто, кроме них, не имеет права на добычу.
Сейчас они были голодны. Но волки умные звери. И они ушли. Ушли, понимая безсмысленность ожидания. Молча, цепочкой, след в след.
Солнечный день стоял над лесом. Резко крикнула сойка. Переливались голоса снегирей и синиц. Но Риса не видела искрящегося снега. Днём она привыкла спать. В своей уютной пещере с узким входом она чувствовала себя спокойно. Сладкая дремота отяжеляла ей веки. Сквозь дремоту она хорошо слышала всё, что происходило вокруг.
Скалистый холм, возвышающийся над лесом, имел уступ, который, углубляясь в скалу, образовывал пещеру, неглубокую, но достаточную для того, чтобы в ней могли спрятаться пять таких зверей, как Риса.
При выходе из логова Риса осматривала окрестности, замечая малейшее движение даже далеко внизу. Место было удобное, укрывало от непогоды, создавало почти незнакомое Рисе чувство покоя. Она дремала на сухой траве и на мягких остатках шкур пойманных ею зверей. Она любила подгребать под себя лапой эти шкуры. Они напоминали ей ночи охоты, вкусно пахли удачей, приятно щекоча ноздри уже слабым, хорошо знакомым запахом добычи. Но и без ароматной травы Риса тоже не могла. Она пучками срывала её неподалёку от пещеры, приносила в логово, не спеша жевала. Она знала вкус трав. А высыхая, травинки ещё сильней пахли дурманным, горьковатым духом июля в самую ледяную и метельную пору.
За порогом логова сверкал день, а здесь было почти темно. Даже пронзительные звуки дня долетали сюда приглушённо и, натыкаясь на чёрные своды пещеры, глохли и умирали. Словно сама ночь притаилась здесь, в холодной глубине скалы, и, мерцая рысьими глазами, ждала своего часа.
Сумерки застали Рису уже на ногах. Она мягко ступала по каменному карнизу скалы, пронзая жёстким взглядом сгущавшуюся мглу. Прошла по каменистой тропе до зарослей, спустилась в чащу, осторожно двигаясь между деревьями.
И вдруг Риса почувствовала чьё-то быстрое приближение. Хотя звук летит быстрее самых быстрых лесных жителей, она, пожалуй, именно почувствовала, а не услышала это приближение. И поняла, что это где-то наверху, на деревьях. В одно мгновение Риса взлетела на толстую наклонную сосну, туда, где можно было перехватить добычу.
Они возникли всё-таки неожиданно, хотя Риса напряжённо ждала. Впереди, спасаясь, бешено неслась белка, ужас неминуемой гибели ускорял её стремительные прыжки. И, настигая её, следом легко мчалась куница, точно рассчитывая каждый бросок с дерева на дерево.
Риса повесть о рыси
Потиевский Виктор Александрович
Риса (Повесть о рыси)
Вторую ночь ей не везло. Она пластом лежала на толстом суку осины, вытянувшись и застыв, как неживая. Её пушистый подбородок словно прирос к жёсткому дереву. Она будто сливалась с осиной, растворяясь в густом лесном мраке. Глаза её, холодные и жёлтые, пронизывали не только плотную мглу, но, казалось, и стволы, и кроны деревьев.
Вторую ночь она напрасно ждала добычи. Терпеливо. Не шелохнувшись. Напряжённо вглядываясь в темень.
Жители леса всегда настороже.
Большой пушистый барсук высунул нос на волю. На заросшем кустарником склоне незаметен выход из норы, прикрытый снеговым козырьком. И барсук высунул только нос, осторожно принюхался к лунному зимнему лесу. Ночь показалась ему тёплой. Вот он и решил выглянуть, а если не опасно, то и выйти погулять, подышать лесными запахами, посмотреть на далёкие звёзды. Потоптаться на лунном снегу.
Яркая луна вышла из-за тучи. Длинные тени деревьев поползли по опушкам. И снег засветился изнутри.
В небе ярко мигали холодные февральские звёзды. Луна словно оголила лес, сделала прозрачным. В такие ночи смутная тревога заползала в её сильное сердце. Казалось, весь лес очутился во власти этой таинственной, всевидящей луны.
Поддаваясь лунному зову, завыл волк. Он выл, жалуясь на судьбу, на голод и холод. Но была в его голосе и жёсткая угроза, вызов, готовность схватиться с любым соперником за право на добычу, за право жить. Ещё два сородича подтянули печальную песнь, вкладывая всю тоску волчьей души в этот вой. Так вот почему попрятались лопоухие.
Риса хорошо знала волков. Знала их силу и безпощадность. Знала их ум. Волчье упорство и безстрашие. Но они не умели лазать по деревьям. И поэтому она смотрела на них как бы из другого мира. С любопытством и немного свысока. Никогда, однако, не забывая об осторожности.
Когда раздался голос вожака. Риса сразу узнала его. Вой! Летом эта семья уходила далеко, в края льдов и скал, где леса были невысокими, а холмы большими и где кочевали многочисленные стада оленей. В середине зимы волки охотились здесь, а в самое голодное время, в марте, уходили ещё южнее. Но с первым теплом снова возвращались туда. В том холодном краю, в низинах между сопками, и создалась эта суровая, безпощадная семья. Там весной и появились на свет молодые волки, подвывающие теперь могучему вожаку.
Вслушиваясь в переливы волчьих голосов, Риса совсем потеряла надежду на охотничью удачу. И вдруг на другом конце поляны показался заяц. Выгнанный приближением волков из своего убежища, он стремительно нёсся по светящейся лунной тропе, мелькал между деревьями, быстро приближаясь к Рисе, замершей над тропой.
Серые так обозлились, будто рысь перехватила у них не зайца, а лося. Они скалились, они клокотали от ярости, они закружились под деревом.
Держа в зубах зайца. Риса наблюдала за волками. Немного выждав, начала есть. Облизываясь и поглядывая вниз, она видела, каким огнём горели эти шесть пар глаз. Ненавистью светились эти глаза. И завистью.
Даже при виде орла, терзающего добычу где-то на скале, на недоступной высоте, волки всегда раздражаются. Как будто никто, кроме них, не имеет права на добычу.
Сейчас они были голодны. Но волки умные звери. И они ушли. Ушли, понимая безсмысленность ожидания. Молча, цепочкой, след в след.
Солнечный день стоял над лесом. Резко крикнула сойка. Переливались голоса снегирей и синиц. Но Риса не видела искрящегося снега. Днём она привыкла спать. В своей уютной пещере с узким входом она чувствовала себя спокойно. Сладкая дремота отяжеляла ей веки. Сквозь дремоту она хорошо слышала всё, что происходило вокруг.
Скалистый холм, возвышающийся над лесом, имел уступ, который, углубляясь в скалу, образовывал пещеру, неглубокую, но достаточную для того, чтобы в ней могли спрятаться пять таких зверей, как Риса.
При выходе из логова Риса осматривала окрестности, замечая малейшее движение даже далеко внизу. Место было удобное, укрывало от непогоды, создавало почти незнакомое Рисе чувство покоя. Она дремала на сухой траве и на мягких остатках шкур пойманных ею зверей. Она любила подгребать под себя лапой эти шкуры. Они напоминали ей ночи охоты, вкусно пахли удачей, приятно щекоча ноздри уже слабым, хорошо знакомым запахом добычи. Но и без ароматной травы Риса тоже не могла. Она пучками срывала её неподалёку от пещеры, приносила в логово, не спеша жевала. Она знала вкус трав. А высыхая, травинки ещё сильней пахли дурманным, горьковатым духом июля в самую ледяную и метельную пору.
За порогом логова сверкал день, а здесь было почти темно. Даже пронзительные звуки дня долетали сюда приглушённо и, натыкаясь на чёрные своды пещеры, глохли и умирали. Словно сама ночь притаилась здесь, в холодной глубине скалы, и, мерцая рысьими глазами, ждала своего часа.
Сумерки застали Рису уже на ногах. Она мягко ступала по каменному карнизу скалы, пронзая жёстким взглядом сгущавшуюся мглу. Прошла по каменистой тропе до зарослей, спустилась в чащу, осторожно двигаясь между деревьями.
И вдруг Риса почувствовала чьё-то быстрое приближение. Хотя звук летит быстрее самых быстрых лесных жителей, она, пожалуй, именно почувствовала, а не услышала это приближение. И поняла, что это где-то наверху, на деревьях. В одно мгновение Риса взлетела на толстую наклонную сосну, туда, где можно было перехватить добычу.
Они возникли всё-таки неожиданно, хотя Риса напряжённо ждала. Впереди, спасаясь, бешено неслась белка, ужас неминуемой гибели ускорял её стремительные прыжки. И, настигая её, следом легко мчалась куница, точно рассчитывая каждый бросок с дерева на дерево.