робинсон годы риса и соли

Ким Стэнли Робинсон

Kim Stanley Robinson

The Years of Rice and Salt

© Е. Шульга, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Трипитака: Обезьяна, далеко ли ещё до небесных чертогов Амитабхи, будды Западного рая?

Сунь Укун: Можно выйти в путь ещё ребёнком и не останавливаться до самой старости, а потом снова вернуться в начало и повторить этот путь ещё хоть тысячу раз, и всё равно не добраться до заветного места. И лишь когда усердием воли ты узришь во всём сущем природу Будды, когда умом возвратишься к первозданному роднику своей памяти, тогда-то ты и достигнешь его священной горы.

«Путешествие на Запад».

N.B. Исламский и китайский календари – лунные. Христианский и буддийский – солнечные.

Книга первая. Познавший пустоту

О новом странствии на запад, где Болд и Псин находят землю опустевшей; Тимур серчает, а глава приходит к грозовому заключению.

Обезьяна никогда не умирает. Она вечно возвращается, чтобы прийти на помощь в минуту опасности так же, как приходила на помощь Трипитаке во время первого многотрудного путешествия из Китая на Запад за священными буддийскими сутрами.

Теперь она приняла облик низкорослого монгола по имени Болд Бардаш, всадника в армии Хромого Тимура. Отцом Болда был тибетский торговец солью, а матерью – монгольская корчемница и шаманка, и вышло так, что наш герой начал своё странствие ещё до появления на свет, да так и продолжал скитаться из конца в край да с края в конец, с гор да на реки, из пустынь да в степи, испещряя своими следами средоточие мира. Наш рассказ застанет его уже стариком: с квадратным лицом, кривым носом, седыми косичками и четырьмя колючками на подбородке вместо бороды. Болд знал, это будет последний поход Тимура, и гадал, что ожидает его самого.

Как-то раз на склоне дня несколько всадников, отправленных вперёд войска с дозором, выехали из-за тёмных гор. Тишина настораживала Болда. Впрочем не тишина как таковая – леса полнились шорохами, неслышными в степи, впереди текла широкая река, разбрызгивая рёв по ветру в кронах деревьев… Только чего-то недоставало. Может, птичьего гомона или какого другого звука, вылетевшего у Болда из памяти. Всадники подгоняли коней, животные пофыркивали. Некстати испортилась погода: лошади длинными хвостами отмахивались от рыжины в самой верхушке неба, поднимался ветер, сырел воздух; с запада подбиралась буря. Под широким степным небом они заметили бы её раньше. Здесь, в горном лесу, небо просматривалось хуже, ветры дули переменчивые, но приметы были налицо.

Скакали лугами, мимо шеренг несжатых посевов.
Под своей тяжестью гнулся ячмень.
На яблонях висли пересохшие яблоки,
Чёрные – валялись на земле.
Не сохранила следов – ни повозки, ни человека –
Дорожная пыль. Солнце село,
На небо вышел щербатый овал луны.
Сова кружит над полем. Подуло:
Мир на ветру начинает казаться бескрайним.
Тревожны лошади – и Обезьяна.

Всадники доскакали до безлюдного моста и переправились. Только копыта клацали по дереву. Они очутились среди деревянных изб с соломенными крышами. Ни одного костра, ни одной зажжённой лампы. Тронулись дальше. Из-за деревьев проглядывали ещё избы, а людей всё не было. Земля была темна и пустынна.

Псин поторопил дозорных. Ещё избы торчали по обе стороны от дороги, которая расходилась вширь и, совершив поворот, выводила из гор на равнину. Перед ними чернел опустевший город. Не видно света, не слышно разговоров – только ветер потирает ветви деревьев над чёрной простынёй речного русла. Город пустовал.

Известно, что мы перерождаемся многократно. Заполняем тела, как пузыри воздухом, и, когда пузырь лопается, растворяемся в бардо и там скитаемся, пока нас не вдохнёт в новую жизнь и мы не вернёмся на землю. Это знание не раз служило утешением Болду, когда по окончании очередного сражения он слонялся по полю боя, усыпанному изувеченными телами, словно пустой скорлупой.

Но странно было очутиться в городе, в котором не было войны, и обнаружить, что все давно мертвы. Давным-давно трупы иссохли, под сумеречной луной сверкают обнажённые кости, обглоданные волками и воронами. Болд проговорил про себя сутру сердца: «Форма есть пустота, и пустота есть форма. Уходя, уходя за пределы, уходя за пределы пределов, возрадуйся пробуждению!»

На окраине города лошади встали. Только шипение и клёкот реки нарушали неподвижную тишину. Прищур луны освещал каменную кладку посреди многочисленных деревянных изб – высокую каменную постройку в кругу каменных построек помельче.

Псин отдал приказ: закрыть лица покрывалами, не спешиваться, ни к чему не прикасаться самим и следить, чтобы лошади касались только земли своими копытами. Не спеша пошли они узкими улицами мимо деревянных домов в два, а то и три этажа, привалившихся друг к дружке, как на китайских улочках. Лошади были недовольны, но не смели упрямиться.

Они вышли к мощёной площади неподалёку от реки и остановились у высокого здания из камня. Его размеры были огромны. Много горожан пришло сюда умирать. Не иначе как местный ламаистский монастырь, только под открытым небом в отсутствие крыши (стройка не была доведена до конца). Точно лишь в свои последние дни эти люди открыли для себя религию, но слишком поздно – это место стало им кладбищем. «Уходя, уходя за пределы, уходя за пределы пределов». Ничто не шелохнулось, и Болду пришло в голову, что они могли ошибиться и пройти не свой перевал в горах, а тот, который завёл их на другой запад, в саму страну мёртвых. И на мгновение в его памяти мелькнуло краткой вспышкой воспоминание из прежней жизни: поселение, намного меньше этого, стёртое с лица земли лихорадкой, которая выкосила всех стремительно, разом отправив в бардо. Долгие часы, проведённые в ожидании смерти. Вот почему Болду часто казалось, что он узнавал встречных ему людей. Их существование было связано одной судьбой.

– Чума, – сказал Псин. – Надо уходить.

Он посмотрел на Болда. Его глаза блестели, а лицо было решительным. Он походил на каменного воина из императорской гробницы.

– Хотел бы я знать, зачем они остались, – сказал он.

– Может быть, им некуда было идти.

Источник

Робинсон годы риса и соли

Ким Стэнли Робинсон

Kim Stanley Robinson

The Years of Rice and Salt

© Е. Шульга, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Трипитака: Обезьяна, далеко ли ещё до небесных чертогов Амитабхи, будды Западного рая?

Сунь Укун: Можно выйти в путь ещё ребёнком и не останавливаться до самой старости, а потом снова вернуться в начало и повторить этот путь ещё хоть тысячу раз, и всё равно не добраться до заветного места. И лишь когда усердием воли ты узришь во всём сущем природу Будды, когда умом возвратишься к первозданному роднику своей памяти, тогда-то ты и достигнешь его священной горы.

N.B. Исламский и китайский календари – лунные. Христианский и буддийский – солнечные.

Книга первая. Познавший пустоту

О новом странствии на запад, где Болд и Псин находят землю опустевшей; Тимур серчает, а глава приходит к грозовому заключению.

Обезьяна никогда не умирает. Она вечно возвращается, чтобы прийти на помощь в минуту опасности так же, как приходила на помощь Трипитаке во время первого многотрудного путешествия из Китая на Запад за священными буддийскими сутрами.

Теперь она приняла облик низкорослого монгола по имени Болд Бардаш, всадника в армии Хромого Тимура. Отцом Болда был тибетский торговец солью, а матерью – монгольская корчемница и шаманка, и вышло так, что наш герой начал своё странствие ещё до появления на свет, да так и продолжал скитаться из конца в край да с края в конец, с гор да на реки, из пустынь да в степи, испещряя своими следами средоточие мира. Наш рассказ застанет его уже стариком: с квадратным лицом, кривым носом, седыми косичками и четырьмя колючками на подбородке вместо бороды. Болд знал, это будет последний поход Тимура, и гадал, что ожидает его самого.

Как-то раз на склоне дня несколько всадников, отправленных вперёд войска с дозором, выехали из-за тёмных гор. Тишина настораживала Болда. Впрочем не тишина как таковая – леса полнились шорохами, неслышными в степи, впереди текла широкая река, разбрызгивая рёв по ветру в кронах деревьев… Только чего-то недоставало. Может, птичьего гомона или какого другого звука, вылетевшего у Болда из памяти. Всадники подгоняли коней, животные пофыркивали. Некстати испортилась погода: лошади длинными хвостами отмахивались от рыжины в самой верхушке неба, поднимался ветер, сырел воздух; с запада подбиралась буря. Под широким степным небом они заметили бы её раньше. Здесь, в горном лесу, небо просматривалось хуже, ветры дули переменчивые, но приметы были налицо.

Всадники доскакали до безлюдного моста и переправились. Только копыта клацали по дереву. Они очутились среди деревянных изб с соломенными крышами. Ни одного костра, ни одной зажжённой лампы. Тронулись дальше. Из-за деревьев проглядывали ещё избы, а людей всё не было. Земля была темна и пустынна.

Псин поторопил дозорных. Ещё избы торчали по обе стороны от дороги, которая расходилась вширь и, совершив поворот, выводила из гор на равнину. Перед ними чернел опустевший город. Не видно света, не слышно разговоров – только ветер потирает ветви деревьев над чёрной простынёй речного русла. Город пустовал.

Известно, что мы перерождаемся многократно. Заполняем тела, как пузыри воздухом, и, когда пузырь лопается, растворяемся в бардо и там скитаемся, пока нас не вдохнёт в новую жизнь и мы не вернёмся на землю. Это знание не раз служило утешением Болду, когда по окончании очередного сражения он слонялся по полю боя, усыпанному изувеченными телами, словно пустой скорлупой.

Но странно было очутиться в городе, в котором не было войны, и обнаружить, что все давно мертвы. Давным-давно трупы иссохли, под сумеречной луной сверкают обнажённые кости, обглоданные волками и воронами. Болд проговорил про себя сутру сердца: «Форма есть пустота, и пустота есть форма. Уходя, уходя за пределы, уходя за пределы пределов, возрадуйся пробуждению!»

На окраине города лошади встали. Только шипение и клёкот реки нарушали неподвижную тишину. Прищур луны освещал каменную кладку посреди многочисленных деревянных изб – высокую каменную постройку в кругу каменных построек помельче.

Псин отдал приказ: закрыть лица покрывалами, не спешиваться, ни к чему не прикасаться самим и следить, чтобы лошади касались только земли своими копытами. Не спеша пошли они узкими улицами мимо деревянных домов в два, а то и три этажа, привалившихся друг к дружке, как на китайских улочках. Лошади были недовольны, но не смели упрямиться.

Они вышли к мощёной площади неподалёку от реки и остановились у высокого здания из камня. Его размеры были огромны. Много горожан пришло сюда умирать. Не иначе как местный ламаистский монастырь, только под открытым небом в отсутствие крыши (стройка не была доведена до конца). Точно лишь в свои последние дни эти люди открыли для себя религию, но слишком поздно – это место стало им кладбищем. «Уходя, уходя за пределы, уходя за пределы пределов». Ничто не шелохнулось, и Болду пришло в голову, что они могли ошибиться и пройти не свой перевал в горах, а тот, который завёл их на другой запад, в саму страну мёртвых. И на мгновение в его памяти мелькнуло краткой вспышкой воспоминание из прежней жизни: поселение, намного меньше этого, стёртое с лица земли лихорадкой, которая выкосила всех стремительно, разом отправив в бардо. Долгие часы, проведённые в ожидании смерти. Вот почему Болду часто казалось, что он узнавал встречных ему людей. Их существование было связано одной судьбой.

– Чума, – сказал Псин. – Надо уходить.

Он посмотрел на Болда. Его глаза блестели, а лицо было решительным. Он походил на каменного воина из императорской гробницы.

– Хотел бы я знать, зачем они остались, – сказал он.

– Может быть, им некуда было идти.

– Вернёмся и обо всём расскажем, – решил Псин.

Остальные закивали, радуясь, что не им принимать такое решение. Тимур поручил им четыре дня скакать на запад и объехать с дозором Мадьярскую равнину и земли за её пределами. Он не любил, когда ездоки возвращались, не выполнив приказа, даже если отряд состоял из его каучинов. Но Псин будет готов к ответу.

Поскакали обратно в лунном свете, ненадолго встав на привал, только когда утомились лошади. На рассвете продолжили путь, вернулись через широкий проход в горах, который прежние ездоки прозвали Моравскими Воротами. Мимо хижин, из труб которых не поднимался дым. Подстегнули лошадей, и те пустились рысью и скакали весь день до изнеможения.

Источник

Ким Стэнли Робинсон «Годы риса и соли»

Годы риса и соли

The Years of Rice and Salt

Язык написания: английский

Перевод на русский: — Е. Шульга (Годы риса и соли) ; 2020 г. — 1 изд.

Номинации на премии:

Издания на иностранных языках:

Доступность в электронном виде:

Предпосылки книги просты, но до крайности интересны. (1) Во время Великой чумы 14 века Европа от Руси до Испании вымерла вся — фактически, христианская цивилизация за исключением отдельных отщепенцев и беженцев перестала существовать. (2) Реинкарнация существует. Ну а дальше на протяжении всей книги перед нами разворачивают полотно о жизни трёх героев, реинкарнирующихся вновь и вновь в разных людях с момента оной чумы до 2002 года н.э. — пардон, до 1423 г. после Хиджры Мохаммеда — на фоне развития иной Земли, до слёз похожей и до истерического хохота непохожей на нашу. Основными движителями прогресса и основными врагами в иных мировых войнах здесь, как и следовало ожидать, оказываются Китай, Дар аль-Ислам — рыхлая конфедерация исламских государств — и Индия.

По ходу дела мы наблюдаем альтернативное открытие Америки и закона всемирного тяготения, альтернативное изобретение пороха и атомной бомбы, альтернативные конфликты идеологий и философий, феминизм и гуманизм. И что странно — в описываемое автором веришь. Не знаю, какие гигабайты исходных материалов Робинсон освоил перед написанием этой книги, но порой возникает реальное ощущение чтения не художественного романа, а исторических хроник той самой иной Земли — мира, где, как завещал вождь мирового пролетариата, мировая история пошла другим путём. В целом — одна из самых эрудированных и thought-provoking книжек, прочитанных за последний год, не уступающая «Барочному циклу» Стивенсона.

Я считаю, Must Read.

Образцово-показательное превращение хрошего романа (или сборника повестей) в пропагандистскую жвачку. И проблема вовсе не в том, какие идеи продвигает автор (я левак и с идеями-то согласен), а в том, как он это делает.

Первые четыре книги хороши. «Познавший пустоту» — история евнуха, который мстит Китаю за то, что ему отрезали то, что ему отрезали. «Хадж в сердце» — начало заселения прогрессивными мусульманами опустевшей после чумы Европы. «Океанские континенты» — открытие Китаем Америки (хотя, конечно, она в книге не Америка, потому что в честь кого ее в романе так называть?). «Алхимик» — лучшая, на мой взгляд, часть романа, история исламского Ньютона. Короче, начинается книга бодро — с отличных историй про рабов, ученых, мореплавателей. В основном это именно истории — в них события и диалоги, мысли и действия уравновешены. Исключением, пожалуй, является только вторая половина «Хаджа в сердце», где идеи феминизма продвигаются с помощью монологов султанши. Они, конечно, привязаны к ее вполне толковой истории, но видно, что Робинсон гораздо больше тащится, когда пишет эти монологи; события же, происходящие с героиней, он быстро-быстро проговаривает.

С пятой книги — «Уток и основа» — начинаются проблемы. Робинсон принимается строить свою утопию, настойчиво подталкивая описываемый мир к светлому будущему. Глава посвящена тому, как индейцы и японец придумывают себе политическое устройство для борьбы с захватчиками. Их разговор (почти монолог) приводится, а само устройство и борьба с захватчиками остаются за кадром. Это вообще излюбленный прием Робинсона — описать важнейшие события двумя-тремя словами в рамках изображения скучного, разговорного эпизода.

Шестая Книга — «Вдова Кан», о непростых отношениях мусульман и китайцев в Китае — с новой силой обращается к монологам, в которых персонажи пространно излагают свой взгляд на философию, политику и историю. Феминистские идеи приобретают центральное значение, но здесь они выглядят все еще органично и обоснованно — омерзительная практика бинтования ног дает повод поговорить об угнетении женщин за пределами ислама. Сделано хорошо, гораздо лучше, чем в «Хадже». Но проповеди и философия становятся уже более оторванными от описываемых событий.

Седьмая книга — «Эпоха великого прогресса». Начало конца. Робинсон, уже не стесняясь, строит свою утопию, а для этого вводит справедливое и могущественное государство. Представьте себе, как американский писатель-патриот изобразил бы в книге мессианскую роль США — вот так же Робинсон изображает

Восьмая книга — «Война асур» — история Единственной (в романе) мировой войны. Антивоенный пафос хорош, картинки-вставки загробного мира (герои попадают туда после каждой книги для перерождения), которые бесили меня во всех предыдущих главах, впервые порадовали. Попробуйте догадаться, вмешательство какой страны позволило победить тем, кому надо победить. Глава позорно короткая. Действительно, зачем описывать мировую войну? Куда там вставишь монолог о феминизме?

Забавный момент: в главе, почти полностью посвященной феминизму, проговаривается (именно проговаривается), что женское обрезание — это плохо. В первой главе Робинсон описал, как мальчика сделали евнухом и рассказал его историю, в шестой — рассказал про искалеченную женщину. Но на историю какой-нибудь жертвы женского обрезания у него места в книге не хватило — как же, ведь надо прочитать лекцию об угнетении женщин. Лекцию читает женщина, которой ноги не бинтовали и ничего не отрезали. Для другой такой же женщины. Могли бы еще про голодающих детей Африки поговорить во время вкусного обеда. Кстати, книжка-то, конечно, инклюзивная по самое не балуйся, но Африки (кроме северной, которая традиционно была частью богатых империй) в ней нет. Проблемы негров профеминиста Робинсона не. это самое.

А уж как он изобразил бунт против военного переворота в послевоенной стране! Мммм. Если вам нужен пропагандистский листок для организации «мирных протестов» — можете копипастить Робинсона. Ну, и куда же в таком деле без помощи доброй демократичной страны. Китайская революция тоже проходит очень красиво и пафосно. Прямо удивляешься, почему это некоторые считают революции делом кровавым и трагичным.

Последний раз такую концентрацию пропаганды я встречал у Сойера в «Квантовой ночи», но тот хоть сюжет не бросал, а Робинсон под конец просто стал гнать простыни философских и политологических лекций. Я, конечно, понимаю, что он играет с идеями и конструирует новую историческую реальность, просто делает это на гуманитарном поле, но это все же художественный текст, куда ты дел сюжет, философ? Представьте, что Иган завершает свой роман не приложением с математическими выкладками, а нехилыми такими по объему главами сплошной математики и физики. А ведь про Игана говорят, что он не очень хорош как писатель с точки зрения художественности. Ха, ну такой ерунды он всяко не творит.

«Годы риса и соли» — фантастика в жанре альтернативной истории о мире, в котором в 14-ом веке эпидемия чумы уничтожила всех европейцев. Роман состоит из 10-ти частей — 1-ая часть рассказывает о мире непосредственно после европейской чумы, действие 10-ой части происходит уже в начале альтернативного 21-го века. Герои в каждой части, естественно, разные, но в то же время это одни и те же герои, которые после реинкарнации возвращаются на Землю, и их судьбы каждый раз оказываются снова переплетены.

В каждой части есть:

Персонаж, имя которого начинается с буквы «Б» — умный, умеющий приспосабливаться и добросовестно идти в направлении выбранной цели.

Персонаж, имя которого начинается с буквы «К» — решительный, способный иногда преступить закон и мораль ради своей цели.

Персонаж, имя которого начинается с буквы «И» — выдающийся исследователь, в своём деле доходящий до самой сути и открывающий новое.

В каждой жизни эти персонажи идут бок о бок, воплощаясь в людей (а иногда и не в людей) разного пола, национальности, с различной разницей в возрасте по отношению друг к другу.

Первые части книги — колоритнейшая историческая фантастика, экзотика высшей степени, шокирующая и восхищающая Азия (а потом и не только Азия). В этом мире китайцы открывают Америку, самаркандцы открывают основополагающие законы физики, индейцы Северной Америки в 17-18-ом веке создают близкую к идеальной форму общественного устройства, а индусы начинают промышленную революцию. Кажется, что чем ближе к концу, тем интереснее должно быть. Однако, например, в 9-ой части автор делает излишний упор на феминизм. Феминистские идеи Робинсон использует на протяжении всего романа, но предпоследняя часть представляет собой квинтэссенцию феминистской литературы. В феминизме, конечно, нет ничего плохого, но такая концентрация его, возможно, на момент написания романа была более актуальной, сейчас же она уже не кажется столь остроумной. Последняя же, 10-ая, часть романа — это вообще скорее обществоведческое эссе с элементами художественной литературы.

Этот роман — не просто книга, это литературный труд, как и прочие книги Робинсона — серьёзного и достойного писателя, в каждом своём произведении исследующего важные вопросы. Но книги у Робинсона всё-таки несколько занудные, несмотря на то, что он профессиональный литератор. Да и рынок сейчас диктует авторам писать тома потолще. Романы классиков жанра страниц по 200 можно перечитывать многократно, а вот желания перечитывать книгу большого формата в 750 страниц, которой является данный роман, может и не возникнуть. Поэтому, за идею, атмосферу, проработку — плюс; за воплощение и местами некоторую избыточность — минус.

Книга оставила противоречивые чувства. С одной стороны — незатасканная идея о мире без западной цивилизации, демонстрация «дивного нового мира» от точки расхождения ( в данном случае эпидемии чумы, выкосившей Европу почти под корень) до наших дней и явная подкованность автора в ряде вопросов касательно восточных цивилизаций. С другой — явное натягивание совы на глобус по части развития научного прогресса (все-таки без европейцев он должен был замедлиться на века, тот же Китай в реальности долгое время оставался эдаким застывшим самовлюбленным средневековьем, не хотевшим и не желавшим значительно меняться) и несколько рваное повествование в следствии «мозаичной» структуры произведения, достаточно блеклые «реинкорнерующие» герои, которые несутся по нити повествования «галопом по Азиям», нигде толком не останавливаясь. В общем, задумка у автора была оригинальная, но лично я в этот мир не особо поверил и местными сюжетными перипетиями не проникся.

Попади в руки первым, за «Марс» бы и не брался. Ну очень все неспешно и серьезно, никакого юмора. Вроде беседы с напыщенным старцем, которого томят собственные, а так же вычитанные из новостей мысли о вселенской несправедливости.

Ярлык: «квазимистика», 100%. Другогое название рамочному сюжету, про загробный бунт реинкарнируемых ради счастья личного и человечества, не подходит. Может, поэтому текст медитативен, а персонажи несчастливы в семьях?

Внутри рамки, напротив, почти научно: уронив книжку, ждешь не «бум!», а «Хантингтон!». Словно цель «Годов риса и соли» в иллюстрации неизбежности противостояния цивилизаций (культур, религий). Контраст с рамочным дикий: трудно представить что-либо антагонистичней бардо, кармическому суду и светлому будущему.

Поворотный пункт сей альтернативной истории смел и оригинален: устранить европейцев из мировой истории, совсем. Суперчумой. Результат: всё тоже самое, вплоть до мировых войн, революционного подполья на фабриках и лаборатории «мадам Кюри».

Не восхищен. Случайные отклонения константа, неизбежное случайно, концепция размывается парадоксальной диалектикой. Панорама народов — творят историю попаданец и однорукий гений. Буддисты открывают больницы, ведут переписку с иноверцами, т е.,заняты тем, к чему охоты не имели, а свойственные теократическое и элитарное замалчиваются. Хотя крах чаятелей нирваны в регионах первичного распространения именно в рассмотренное время феноменален. Аналогично с суфизмом.

Финансы, экология — не то, чтобы совсем вне, просто без особого веса (фишка, заметная в марсианской трилогии). Из-за этого с 1-й же части недоумение: как?! Падение товарообмена, крах рынка рабов, ладана и специй неминуемо опрокинут средиземноморскую мир-систему века Тамерлана, мародеры убьют местное ремесло обвалом цен. Паровикам Траванкора, по легкости и совершенству, место у янки Марк Твена. И сперва потогонный завод, куда можно брать баб с улицы, потом война моторов, не наоборот.

Рецепт спасения индейцев смешон. Не помогло айнам и тайваньцам. Неубедителен инкский юг, т. к. шансы на катастрофу Атауальпы в условиях второго знакомства почти нулевые.

Отсылки к реальному раздражают. Китай дилижанса не выдумал — в Сан-Франциско, кто бы его ни основал, должен быть трамвай. Верно? Позиционная война — пашендальские дожди и мягкий грунт на перевале в Центральной Азии. Пасхалки, что-ли, неуклюжие такие.

Синофобия совеременная. В реальности ханьцев по планете разбросали сменившие рабов на кули (хуацяо были, но торговле обилие ртов противопоказано). До ХХ в. Поднебесной структурную слабость не спихнуть на влияние европейцев — казалось бы, что такое народы И? Тибет, Вьетнам, Корея супротив такой мощи? Даже гегемонии культуры не состоялось.

Огорчительно, что автор от Великой степи и Поволжья отделался парой слов. Нельзя объять необъятное, но. Хотя, может, в силу разного культурного багажа, некие достоинства ускользнули. Например, кофейный Тегеран — обмолвка или в этом мире противостояния иранского чая с османским кофе не было?

Перевод слаб. Книга «Алхимик», познакомив с «раскаленной температурой» и «ожогом нежных мембран» самаркандцев, добивает «водопроводной системой» вместо «водяного привода». Этнография: «служил местным яменом» (д.б. «в местном ямыне»). Биология: инки разводили «морских свиней» (дельфинов, значит), на «бледной коже франков и кельтов отсутствовал пигмент, отвечающий за веснушки». «Немногословная улыбка», укомплектованный генератором чиновник, сандаловое «дерево» несут в мешке на холм. И хоть «Шакунталу» можно цитировать не подстрочником?

Полиграфия в норме. Снабжено картами загадочной проекции.

Рекомендации: заморочиться ненужным.

. Я сотни раз прорастал травой по берегам стремительных рек. Сотни тысяч лет я рождался и жил во всех телах, что есть на Земле

Деморализованная армия распадается и откатывается в степь. А Болд скитается по опустошенным заразой землям, избегая входить в города, находит и приманивает конька, после им придется пожертвовать, когда нападут волки. В последней стадии истощения выходит к реке, подобран работорговцами и после продан на китайскую галеру, где встречает чернокожего раба Ку. Мальчишку кастрируют, Болд выхаживает его, по прибытии в Китай их продают владелице харчевни и настает сытая жизнь. Но Ку, одержимый ненавистью к китайцам, грабит и убивает хозяйку, поджигает ресторанчик (а там все вокруг бамбуковое) и старший товарищ поневоле вынужден сопровождать юного злодея. Этим не заканчивается, потом Ку, решительно ничего не боящийся, становится евнухом императорского гарема, а Болда пристраивает на конюшню. И снова убивает, поджигает, на сей раз дворцовое помещение. И чудом выходит сухим из воды.

Там будет история японского деда Мазая, Япония давно под владычеством Китая, который протянул руки в Европу — Фиранджа и Северную Америку, правда, там противостоит Лига Племен Ходенесуни. И вот парень, японский раб лавочника китайца, посланный хозяйкой за шелковичными червями, спрятанными на чердаке в залитом наводнением районе, дрейфует на своей лодчонке, то и дело прибиваясь к островкам, откуда на палубу немедленно устремляется всякая скачущая и ползучая тварь: от змей и пауков до лисиц. Он спасает молодую китаянку с ребенком, после они попадают на карантин — в районе наводнения ожидаемо свирепствует холера. А потом он вступит в ряды сопротивления и спасенная китаянка не донесет станет помогать.

В этой книге столько всего интересного, и когда ближе к концу над теорией инкарнаций станут потешаться — а что бы вы хотели, просвещенный XIX век, ниспровержение устоев, будет ужасно обидно — вы чего, есть это, есть, вся же книга о том! И такой неожиданный безнадежный обнадеживающий, грустный, прекрасный финал, описывающий примерно наше время. Дивный роман. Если переведут, обязательно перечитаю.

Конечно, мы плохие. Конечно, все идет не так. Но зачем жить только этим? Для чего притворяться, что лишь об этом история? Of course we are bad; of course things go wrong. But why dwell on it? Why pretend this is the whole story?

Качественная и нешаблонная альтернативка с точкой расхождения в 1348 г. Основана на предположении, что эпидемия чумы полностью опустошила западные страны, а в образовавшийся вакуум хлынули индийцы, китайцы и арабы. Прослежено развитие цивилизации на данной мировой линии вплоть до наших дней. Роман изобилует отсылками к «Трипитаке», «Путешествию на Запад», «Историческим запискам» и «Бардо Тходол», из-за чего временами напоминает «Человека в Высоком Замке»,

Источник