рыба клюет с головы
Рыба клюёт с головы
Питерским рыбакам корюшка по-прежнему дороже жизни
Газета «Коммерсантъ» № 61 (2430) от 09.04.2002
На Ладоге и на Финском заливе в решающую стадию вступил лов корюшки. Всё чаще приходят сообщения об оторвавшихся льдинах, всё больше рыбаков становятся жертвами своего рокового увлечения. Специальный корреспондент «Ъ» АНДРЕЙ Ъ-КОЛЕСНИКОВ тоже вступил на предательски тонкий лёд, чтобы попытаться выяснить, в чём же состоит это хвалёное рыбацкое счастье и почему рыбаки готовы ради него идти на дно.
На 58-м километре берега Финского залива, в лесу, стояло десятков пять машин. К нам подошёл человек с тетрадкой в руках и сказал, что парковка в этом лесу стоит 30 рублей.
— Зато надёжно, — сказал он. — Некоторые, правда, паркуются бесплатно, прямо на льду. Но никаких гарантий.
Он показал на лёд Финского залива. В нескольких километрах от нас чернело несколько точек.
— Это их машины: самих рыбаков-то отсюда не видно. Ленятся пешком ходить.
— А не боятся они?
— Они ничего не боятся, — с какой-то непонятной гордостью ответил охранник. — Такие уж это люди. Ведь на днях тут 400 человек оторвались и поплыли. И вот теперь похолодало, только-только воду опять льдом затянуло — они уже снова здесь. А что вы хотите? Корюшка идёт!
— Ну вот оторвались они — и что? Спасли их?
— Конечно, спасли, — уверенно махнул он рукой. — Почти всех.
Тут подъехала ещё одна машина. Из неё вышли два рыбака, постояли на льду, попрыгали на нём и вернулись к машине.
— Что? — спросил я. — Тонко? Не пойдёте ловить?
— Как же это? — удивился один. — Как раз пойдём, а не поедем. Просто хотели на машине, но поняли, что шансов сегодня вообще-то мало.
Снасти бы делать из этих людей
Рыбаки были образцом благоразумия. Честно говоря, стало даже не очень интересно. Не такими их только что описывал охранник лесной парковки. И не про них были лаконичные строки телеграфных агентств с пометкой «срочно»:
«Оторвалась льдина с рыбаками. Брошены все силы спасателей Ленинградской области. Толщина льда составляет 245 миллиметров и всё время уменьшается. Признаков паники на льдине нет. »
Мы пошли вместе. Эти люди шли очень уверенно и не смотрели себе под ноги. Лёд между тем был местами откровенно чёрный, то есть самый опасный в это время года. Идти было долго. Я спросил, как в этом году клюёт корюшка.
— Вот все говорят, что мы, рыбаки, придурки, — молниеносно ответил Виктор Иваныч.
— Ну почему все? — слабо возразил я. — Не все.
— Все, — уверенно сказал этот человек, Виктор Иваныч Синюков. — Стоит в метро зайти с ледобуром, как все начинают говорить. Поэтому мы стараемся ездить на машинах. Так вот, я считаю, что это не так. А корюшка клюёт как обычно.
— А почему не так? — не удержался я.
— Объясню. Придурки знаешь кто? Те, кто на Северный полюс ходит. Вот настоящие придурки!
— Погоди, — поправил его товарищ. — А кто в горы ходит, разве не придурки? И, между прочим, поднялись на эту свою гору, а там ни одной корюшки. А мы килограммы уносим.
— Конечно, — согласился Виктор Иваныч. — А их, между прочим, спасают совершенно бесплатно. А с нас деньги берут. Мы, правда, не даём.
— Конечно, и с нами всякое может случиться, — рассудительно добавил его товарищ.
— Смотри, какая трещина!
Под ногами и правда была трещина сантиметров в десять.
— Так через неё надо просто перешагнуть, и всё, — убеждённо сказал рыбак.
— Ещё можно назад повернуть, — сказал я.
— Смысла нет, — объяснил мне Виктор Иваныч.
— Смотри, уже сколько прошли.
Я обернулся. Лесной парковки не было видно. Я уже и самого-то леса почти не видел. Смысла и правда не было. Мы пошли дальше.
— Это несерьёзная трещина, — сказал Виктор Иваныч. — Метров 30 длиной. Льдина не оторвётся, не бойся. А ещё знаешь, кто придурки? Кто в этих трещинах рыбу ловит. Есть среди нас и такие, — добавил он, и тоже с какой-то непонятной гордостью.
— Но ведь там, впереди, люди на машинах! — воскликнул я. — О чём они думают?
— Ну и что? Объедут они эту трещину.
— А если не заметят?
— Перескочут.
— А если нет?
Он задумался. Потом вдруг буквально просиял:
— Ну вот смотри. Ездил я на Ладогу. Рыбалка в 24 километрах от берега. И что, я эти 24 километра пешком пойду?
Он смотрел на меня как победитель. Он и был победитель.
Уже легко можно было различить фигуры рыбаков. Их было человек сто. Сидели они, скрючившись над лунками, как ни странно, довольно компактно. Я подумал, что это, видимо, мера предосторожности — на случай, если всё-таки оторвёт. Не такие уж они и придурки, в самом деле.
— Идём к тем, кто вон там, правее, — оглядевшись, сказал Виктор Иваныч. — У них вроде получше клюёт.
Я понял, почему рыбаки сидели так компактно. Они группировались вокруг тех, у которых клевало.
Пока Виктор Иваныч сверлил лунки, он успел рассказать мне о происшествии, свидетелем которого стал только вчера. На бескрайнем льду залива столкнулись две машины, «шестёрка» и «девятка». Столкновение было практически лобовое. «Девятке» при этом досталось больше. А еще больше досталось водителю «девятки», которого до крови избил водитель «шестёрки». Тот был уверен, что это «девятка» нарушила правила, не уступив дорогу. Мужественный водитель «девятки» с риском для жизни утверждал, что почему-то нигде не видел знака «Уступи дорогу», да и вообще склонен был вызывать гаишников. Его машина, как потом выяснилось, была застрахована, и ему позарез нужна была справка для страховой компании.
— Вот это я понимаю! — восхищенно сказал Виктор Иваныч. — Вот это съездили люди на рыбалку!
Суровый бой ведёт ледовая дружина
Он попросил у соседей одну рыбёшку, разрезал её на тридцать ровных кусочков и стал насаживать на крючки. Корюшку ловят на неё саму. В это время корюшке всё равно, на что клевать. Так же, видимо, как и рыбакам всё равно, по какому льду за ней идти. Корюшка и рыбаки очень похожи. Их привлекают риск и опасность. И у тех, и у других есть шанс. Рыбак ведь может и не оторваться на льдине, а корюшка может и сорваться с крючка. Так что тут не всё так просто. Пока я думал обо всём этом, одна «Нива», припаркованная возле нескольких лунок, завелась и поехала к берегу, с ревом набирая скорость. Она мчалась со скоростью километров, наверное, сто, и это был ещё не предел.
— Иначе нельзя, — сказал Виктор Иваныч. — На малой скорости трещину не проскочишь.
Я вспомнил, как он говорил, что трещину можно и объехать. Это он, конечно, соврал. Настоящий рыбак не может объехать трещину. Он её может только проскочить.
Возле нас уже сверлились два рыбака. Где-то далеко послышались разрывы снарядов.
— Танковый полигон рядом, Каменка, — пояснили мне. — Учения начались. От них только новые трещины во льду, и больше ничего.
Я вспомнил про трещину, через которую мы перешагнули. Наверное, она стала больше.
А они уже разговаривали о том, что у одного рыбака на днях, когда он на машине заехал на лёд, корюшки наловил и назад собрался, аккумулятор сел. А все, кто мог дать «прикурить» от своих машин, уже уехали по домам, потому что стало смеркаться. Так что он остался на ночь. Зато окуней наловил. Ведь в ночной рыбалке тоже много плюсов. А утром ему дали «прикурить», но он уже сам никуда ехать не захотел.
Тут стало клевать. Я ненадолго отвлёкся. Потом, к сожалению, услышал, что полчаса назад один рыбак провалился по колено. Правда, по своей вине — едва ли не в первый раз вышел на лёд. Это было слишком на сегодня. Я всё бросил, на всё плюнул и пошёл к берегу. Ориентировался по жестяным банкам из-под пива и бутылкам из-под водки «Айсберг». Дорогой много думал о той трещине. Но как ни странно, не обнаружил её. Правда, и вышел в полукилометре правее парковки, у так называемого верхнего створа — своего рода маяка, который указывает край фарватера кораблям, идущим в порт и из порта.
Створ охранял инспектор морской службы безопасности Владимир Кузьминов. Он сказал, что во время последнего отрыва под воду ушло не меньше пяти машин, а рыбаков вообще никто не считал. Оставшихся сняли флотские спасатели с помощью буксиров, которые подошли прямо к краю оторвавшейся льдины. Эти спасатели произвели хорошее впечатление на рыбаков, потому что не угрожали, как эмчеэсовские, взять деньги за спасработы и не оставляли на льдине улов и снасти спасённых.
— А кому-то и по морде могли дать, — поморщившись, как от неприятных воспоминаний, сказал Кузьминов.
Между прочим, он перечислил основные причины, по которым рыбаки отказывают себе в самом необходимом и специально берут на рыбалку белые простыни, чтобы, если, не дай бог, унесёт, можно было накрыться ими и спрятаться от поискового вертолёта МЧС в надежде, что льдину, может, прибьёт как-нибудь само собой к береговому припою.
— Странные люди всё-таки рыбаки! Мы пытаемся останавливать машины, — пожал плечами Кузьминов, — не пускаем на лёд, объясняем, что вода здесь только что заросла льдом, а они ведь уверены, что это мы с них пытаемся денег взять за парковку. А нам не нужны деньги! Пешком они, что ли ходить, разучились?
Нет, не все, конечно, разучились ходить пешком.
Мы встретили одного пешехода на следующий день на льду Ладожского озера. Лёд тут был ещё чернее, чем на Финском заливе. Рыбаков на озере было не очень много, мы за день объехали едва ли не все озеро (вдоль берега) и наконец оказались на знаменитой Дороге жизни, которая привела нас в само озеро. Так и должно было, по идее, произойти. На берегу стоял небольшой бетонный мемориал, посвящённый Дороге жизни. Он служил ориентиром рыбакам, возвращавшимся откуда-то издалека. Было ясно, что издалека, потому что на несколько километров от берега была мёртвая зона, никакой рыбы — слишком мелко для неё. Весь лёд у берега был в мелкой сетке трещин и в черных промоинах. Слева и справа плескалась открытая вода. По льду, впрочем, шли два человека. Один всё сверлил буром лёд вокруг себя и как будто бессмысленно бродил между промоин, то приближаясь к берегу, то отдаляясь от него. Второй, наоборот, шёл прямо к берегу, казалось, презирая опасность. В какой-то момент их дороги практически пересеклись, но они сделали вид, что не замечают друг друга. Тот рыбак, который шёл прямо, наконец ступил на берег. Мы поговорили. Он пробыл на льду трое суток, а вообще-то на всякий случай взял на работе отпуск на месяц.
— Самая рыбалка, думал, — сказал он. — Но очень уж ветер рвёт. Боюсь, скоро кончится зимняя ловля на Ладоге.
Я спросил, как далеко он зашёл.
— На 17 километров ушёл, — сказал он.
— Это сколько же времени шёл?
— День туда, день обратно. Ночью ловил. Ещё один день сверлился, окуня искал.
— И много поймал?
— Килограмма два.
— И сколько там ещё таких?
— Я никого больше не видел. Далековато всё-таки. Пенсионеры какие-то ловят тут рядом, километрах в пяти. Да это просто смешно. Что там можно поймать? Двух окуней?
— Да ведь и у тебя улов небольшой.
— Это верно, — легко согласился он.
Ночью он ставил палатку, зажигал свечи, потому что не признаёт керосина, от которого воняет. На свет шёл окунь. Он его ловил. И так две ночи. Поймал два килограмма. Он сидел бы и ещё, но кончился бензин, на котором работал примус. Я попробовал представить себе всё это. Ночь. Примус. Свеча. Бессмысленный и тусклый свет. Берег в 17 километрах.
— Страшно там было?
— Да нет. Это в лесу страшно. А на льду нормально, даже хорошо. Возвращаться было страшно. Лёд очень сильно подтаял. Километрах в десяти ребята сети ставили и «Буран» утопили: сами искупались, едва вылезли. А последние полкилометра чуть живой от страха прошёл. Так промыло за три дня!
— А ты что, не знал, когда пошёл, что таять будет?
— Как это не знал? — удивился он.
— В это время всегда тает.
— Да зачем же тогда идти?! — в сердцах выкрикнул я.
— Да ведь отпуск уже взял, — рассудительно сказал он и как-то застенчиво постучал буром об лёд у самого берега.
— Ну, я пойду? — он вопросительно посмотрел на меня.
— Может, не рисковать больше? — сделал я отчаянную попытку спасти его. — Клёв-то всё равно плохой.
— Конечно, — согласился он. — Завтра пойду в другое место. Под Зеленцом, говорят, лёд ещё крепкий. А ты не знаешь, кто это там ходит по льду, удачу испытывает? Камикадзе какой-то. Бывают же такие маньяки!
Дело рук самих утопающих
Я дождался и этого камикадзе. Он, впрочем, даже не зачерпнул воды за всё это время.
— Что, я не знаю, где ходить? — обиделся он. — Там же мелко!
— Вода-то холодная, — осторожно сказал я.
Я уже понял, как с ними надо разговаривать. Спокойно, негромко, терпеливо и внимательно, ласково глядя в глаза, — как с больными. И тогда они очень хорошо реагируют.
Но он среагировал плохо.
— Да я сам спасатель! — обиженно сказал он.
— Конечно, конечно, но всё-таки в одиночку не всегда можно справиться.
— Нет проблем, — пробурчал он, — и себя спасу, и кого хочешь. И сколько раз на эти отрывы нас вызывали.
В общем, Денис Кудрявцев оказался пожарным.
— Но почему вас-то вызывали? Вы же с огнём боретесь.
— А лестницы у кого? — так же обиженно заявил он. — Сообщают нам, что рыбаки оторвались, мы выезжаем, перекидываем через трещину лестницу, вдоль неё веревку пускаем, и они по этой лестнице, держась за верёвку.
— За кого вы их принимаете?
— Конечно, не сказали.
Ловцы рыб и душ человеческих
Вечером того же дня я приехал в питерский клуб рыбаков. Рыбаки, сумевшие вернуться с Финского залива и Ладожского озера, собираются по четвергам в кафе «У Наташи». У них, кроме этого, есть свой сайт и своя газета «Питерский рыбак». На первой полосе свежего номера этой газеты фотография чёрной дырки на белом фоне и сентиментальная подпись:
Но материалы этой газеты вовсе не сентиментальны: «Рыбаки устали молчать!», «Анархизм и рыбалка», «Чего мы хотим от эхолота?» Здесь, в кафе «У Наташи», я всё-таки ещё надеялся понять этих людей и найти ответ на всё ещё мучивший меня вопрос: «Зачем?» Когда я подошёл к ним, разговор шёл о новой опасности, слухи о которой муссируются в рыбацкой среде несколько последних дней. Говорят, что силами Северного ледокольного флота планируется покрошить береговой припой, чтобы вообще лишить рыбаков возможности выходить на тающий лёд, так как это единственный способ остановить их. Говорят, что соответствующее решение уже принято в высших сферах. Правда, успокаивает, что на это властям придётся потратить гораздо больше денег, чем на любую спасательную операцию, потому что придётся оцепить войсками весь берег Финского залива и Ладоги, и всё-таки не будет полной гарантии, что отдельные отряды рыбаков не прорвутся на лёд, а значит, будет опасность вместе со льдом покрошить и их. Рыбаки вполне допускали, правда, что такая угроза не остановит высших чиновников города и области, а кого-то, возможно, даже и приободрит.
Яростным сторонником этой версии был активный член клуба, доцент, преподаватель кафедры ихтиологии и гидробиологии Санкт-Петербургского университета Сергей Анацкий. Он сообщил, что заканчивает работу над докторской диссертацией «Рыбы Ленинградской области».
— А чем, кстати, они отличаются от рыб Московской области? — спросил я.
Сергей Анацкий не ожидал такой провокации с моей стороны.
— Пусть на этот вопрос отвечают москвичи, — загадочно и чуть враждебно усмехнулся он. — Это они внесли в Красную книгу рыб, которых до сих пор полно в питерских водоёмах. К этому привело неправильное понимание рыб. Ведь самое важное — отдавать себе отчёт в том, что же у них на уме, а это немногим удаётся. И у разных рыб на уме разное. А сколько их в наших водоёмах. Говорят, даже осётра ловили, но нет, не было. За осетра, как правило, принимают севрюжат и всех приносят мне, и они лежат у меня в банке с формалином.
Один рыбак стал настаивать, что он два года назад видел человека, который рассказывал, как в Сестопалкино два года назад поймали огромного осетра.
— Огромного? — переспросил Анацкий. — Тогда может быть. Наверное, ему больше 80 лет, значит, он родился ещё до плотины, до смерти дедушки Ленина. Да, возможно!
Так на моих глазах пал миф о том, что в питерских водах не может быть осетра, а докторская диссертация Сергея Анацкого пополнилась новым богатейшим материалом.
На кафедре Сергей Анацкий учит студентов, как разводить калифорнийского червя, и готовит специалистов по болезням аквариумных рыб. Сам он на рыбалку не ходит, потому что у него на это совершенно нет времени. Кроме того, он и так всё про неё знает.
— Последнее время, кстати, случаи затопления машин значительно сократились, — уверенно рассказал он. — И знаете, что теперь делают, когда видят трещину, а до берега относительно недалеко? Рыбаки строят трамплин из снега, заливают его водой, машина разгоняется, прыгает, а там её уже принимают на руки, подбрасывают и выталкивают на берег!
— Вот это да! — ко всему привыкшие рыбаки, похоже, всё-таки не ожидали такого рассказа.
— Но как же они её подбрасывают? Она ведь тяжёлая.
— А они сильные! — ставит точку Сергей Анацкий.
А я, кивая, жду на самом деле человека по фамилии Варгасов, который должен мне всё же что-то объяснить про это рыбацкое счастье. Алексей Варгасов (ник в чате — «Николаич») — генеральный директор крупной фирмы по экспорту то ли стали, то ли нержавеющего проката. Не так давно он плавал на льдине, чудом, говорят, спасся и обещал жене, что больше никогда не выйдет на лёд. С ним были ещё несколько членов клуба, все они пообещали своим жёнам то же самое, и никто не сдержал обещания. А один из них, рыбак Александр Ефимов (ник «Фима»), воспел случившееся с ним через год после того случая. Вот эта песня. Очень важно её послушать.
«Я говорю Маше: хочу, и всё. Любимая смотрит на меня с сочувствием. Получаю разрешение выйти на лёд. Наслаждаясь, пью пиво. Приезжаю, перехожу канал по нахоженной тропе. Один вид талой воды морозит. Видел бы Майн Рид этих первопроходцев! Тишина, только хруст сухих стебельков тростника. Жизнь — красивая штука. Сейчас должна показаться Ладога. Подсечка, есть! Всегда неожиданный момент! Удочку бросаю на лёд, леску тяну руками. Кто? И вот широкая окунёвая голова говорит тебе:
Сверлю лунку, чувствую, ход бура другой. Стал выбирать лёд шумовкой — сплошные кристаллические иглы. Просунул руку в лунку, хвать за лёд, а он, как ленинградский хлебец, ломается, от легкого удара пальцем сыплется. Озноб пробежал по спине. Отпрянул от лунки. Собрав вещи, бегу. Но ведь на риск мы идём осознанно, значит, надо быть начеку, держать нос по ветру и заниматься тем, зачем ты сюда приехал — Рыбалкой. Возвращаюсь по направлению к лунке, прикормленной днём. Радуюсь находке, как малое дитя. И тут как пошло. Но надо идти к берегу. Делаю несколько осторожных первых шагов. Вот и середина канала. Лёд пружинит. Мелкие, еле заметные трещинки разбегаются во все стороны от меня и от моего рюкзака, набитого рыбой. Стоп. Уж больно чёрный и подозрительный лёд. Останавливаюсь. Надо сделать шаг левее. Заношу правую ногу и ничего не понимаю. Вторая нога, вместо того чтобы следовать за первой, стремительно погружается в воду по самую щиколотку, по колено, по бедро. Чувствую ужас в собственных глазах. Наверное, я похож на окуня, вынутого из глубины. Только здесь обратный ход. Переворачиваюсь на бок. И почему рука так неудобно согнута. Небо бежит от меня, открещивается. Не хочу, не надо! Стоп-кадр. Озираюсь. Вокруг лёд. Левая нога по самые яйца в промоине. Вторая полусогнута, на льду. Жив. Смеюсь. Осторожно делаю всем телом поступательное движение вперёд. Мягко и вместе с тем стремительно поднимаюсь на обе ноги. Душа — как натянутая струнка. Теперь точно домой приеду. Как обещал. Вечером.
Метро. Вот и телефонная будка.
Голос, как всегда, ровный и спокойный. Но я знаю, какое нестерпимое ожидание жило в этой женщине, сидящей в уютном домашнем свете за тихими вязальными спицами, ещё мгновение назад».
Гиннесс в чистом виде
Вот и всё. И, кажется, больше не о чем говорить и не о чем больше спрашивать. Теперь всё действительно ясно. Надо крошить лёд силами Северного флота. Надо просить поддержки у армии. Не будет лишней и поддержка с воздуха. И вместе с тем надо отдавать себе отчёт в том, что всё это бессмысленно. Но надо же что-то делать. И у меня всё-таки есть надежда на генерального директора Алексея Варгасова (Николаича). Он ведь единственный, кто сказал, что не пойдет на лёд,— и как отрезал. И занялся экспортом стали. Да так, что американцы вынуждены были поднять пошлины и сократить квоты. Вот куда у него пар, стало быть, вышел. И вот сколько его, значит, было.
Алексей Варгасов пришёл совсем поздно, когда в кафе «У Наташи» осталось совсем мало рыбаков, а те, что были, уже не считались. Он сел напротив меня и рассказал, как два года назад ясным апрельским днём в районе Криниц их льдину оторвало и понесло. На льдине были люди, машины и велосипед. Льдина таяла, а помощь всё не шла. Они отступали к центру льдины, собрав еду в кучу. А фонарик был только у Николаича. Потом прилетел вертолёт и забрал только своих. Николаич бы тоже вызвал вертолёт и заплатил бы любые деньги, но у него был телефон компании «Дельта» и он не работал на льдине. Потом прилетели ещё несколько вертолётов, снизились над ними — и от этого стал ломаться лёд. На соседней льдине человек стал сползать в воду и крикнул Николаичу:
А жена ничего не сказала.
И вот рассказал мне Николаич все это и говорит:
— Неделю потом лёд снился, сколько водкой ни заливали. И именно тогда я понял смысл. нет, не смысл, а ценность жизни. Так хрупко всё. Жене пообещал больше не ходить на лёд. И вот прошло какое-то время. И я понял ещё одну важную вещь: чтобы не было проблем в семье, жена должна ходить на рыбалку вместе со мной. Сначала на Озерце, вдоль берега половим, потом и на Ладоге можно попробовать. А вообще, больше всего на свете хотелось бы сплавиться на льдине по Вуоксе. Такого ещё никто не делал. Гиннесс в чистом виде!