рыба кунь и птицы пэн
Рыба кунь и птицы пэн
Права на издание книги предоставлены ООО «Китайское книгоиздательство»
© ООО «Международная издательская компания «Шанс», перевод, оформление, 2019
© ООО Издательство «Восток-Бук», 2019
© ООО «Китайское книгоиздательство», 2019
Все права защищены.
«Чжуан-цзы» – блестящим философский труд
Мудрец Чжуан-цзы жил в конце периода Сражающихся царств (приблизительно 369–286 гг. до н. э.). Его настоящее имя – Чжоу, а второе – Цзы Сю.
Несмотря на то, что периоды Весен и Осеней и Сражающихся царств были эпохой волнений и смуты, для научной мысли это было время свободы и открытости. Дискуссии мудрецов той эпохи положили начало золотому веку в истории философской мысли Китая. Поэтому можно сказать, что Чжуан-цзы родился в удачное время. Он был великим литератором и философом и стал важнейшим представителем даосской школы после Лао-цзы. Чжуан-цзы отказался от денег и положения в обществе и презирал жизнь знатных и власть имущих. Мудрец стремился к свободе и беззаботности духа и смиренно принимал голод и нужду. Чжуан-цзы был настоящим народным мыслителем.
Трактат «Чжуан-цзы» насчитывает тридцать три главы, более десяти тысяч иероглифов и включает три раздела: «Внутренний», «Внешний» и «Разное». Некоторые ученые полагают, что
«Внутренний раздел» написан самим Чжуан-цзы, а два других записаны позже от имени автора и частично составлены его последователями. Трактат «Чжуан-цзы» вобрал в себя глубокие философские размышления, жизненные истории и яркие художественные образы. Автор облек философские идеи в литературную форму, потому эта книга превосходит другие как в художественном, так и в содержательном плане.
«Чжуан-цзы» богат не только философией, глубокими идеями, но и необычными яркими образами – благодаря огромной силе художественного воздействия трактат стал истоком развития художественного творчества последующих веков. Трудно переоценить влияние «Чжуан-цзы» на множество великих мыслителей и литераторов: Тао Юаньмин, Ли Бо, Ли Шанъ-инь, Су Ши, Цао Сюэцинь и другие – все черпали в нем вдохновение.
«Чжуан-цзы» – красивое философское сочинение, мистическое и полное сокровенных мыслей. Кроме того, это еще и великолепный литературный труд, с чудным слогом и замечательной манерой повествования. Притчи, использованные в «Чжуан-цзы», кардинально отличаются от традиционного морализаторства, побуждают к размышлениям над скрытым смыслом, описывают сложные идеи и логические умозаключения. Это и есть новая форма литературной выразительности, созданная Чжуан-цзы: он начал объяснять философские принципы через притчи.
В издании «Притчи Чжуан-цзы» простым языком изложены 43 избранных рассказа из «Чжуан-цзы», добавлены увлекательные сюжеты и диалоги, иллюстрирующие глубокие и мистические воззрения философа.
После каждой притчи есть еще одна небольшая история или байка со скрытым смыслом. Эти рассказы из самых разных источников близки идеям притч, а иногда вступают с ними в противоречие или дополняют идеи Чжуан-цзы. Они
расширят кругозор читателя, приумножат жизненный опыт, позволят по-новому взглянуть на мысли Чжуан-цзы. Все эти истории происходят в разное время в разных местах, в них высказываются различные точки зрения.
Расширению кругозора также послужат подобранные к рассказам иллюстрации. Трактат «Чжуан-цзы» великолепен, и мы постарались сделать «Притчи Чжуан-цзы» максимально яркими, чтобы как можно больше людей читали и понимали этот трактат, полюбили его философию.
Высокие устремления рыбы Кунь и птицы Пэн
Первая строка главы «Беззаботное скитание» из трактата «Чжуан-цзы» гласит: «В Северном океане обитает рыба, зовут ее Кунь»[1]. Можно подумать, что рыба по имени Кунь живет в большом море на севере. На самом же деле океанская пучина, о которой идет речь, значительно превосходит любое море; это бескрайнее, бездонное, мистическое место. Где это место? Никому то не ведомо.
В представлении Чжуан-цзы рыба Кунь настолько огромна, что неизвестно, сколько тысяч ли[2] она величиной. Выпрыгивая из воды, рыба Кунь становится птицей по имени Пэн. Размахивая крыльями, птица Пэн летит в небеса. Она настолько огромна, что неизвестно, сколько тысяч ли в размахе ее крыльев, которые подобно темной туче закрывают небосклон. Оттолкнувшись от бурных волн, птица летит в Южный океан. А Южный океан в представлении Чжуан-цзы – это невероятно большое место в Центрально-Южном Китае. Чжуан-цзы называл его «тяньчи» – «водоем, сотворенный природой». Реальное озеро Тяньчи, которое находится в горах Чанбайшань, конечно, несравнимо с Южным океаном.
Место это столь же мистическое и необыкновенное, как и сама птица Пэн. Она бьет крыльями по воде, поднимая волны на три тысячи ли, летит ввысь, взмывая на девяносто тысяч ли. В этой сцене сравнение птицы с темной тучей, застилающей небо, и описание бурлящих до небес волн вовсе не кажутся преувеличением. Тем не менее фразы, подобные «Птица Пэн парит на девяносто тысяч ли» и «Рыба Кунь вздымает волны на три тысячи ли», следует понимать как авторское восприятие Чжуан-цзы.
Птица Пэн летит, отдыхая один раз в шесть лун. Несет на плечах синее небо, взирает на мир с невероятной высоты. Гордая и одинокая птица не произносит ни слова до самого конца пути. В ее глазах все на земле уподобляется пылинкам. А обитатели земли не могут не смотреть на нее, ведь птица Пэн слишком заметна.
Живущая на дереве цикада и горлица смотрят на пролетающую над головами птицу Пэн и вовсе ее не понимают.
– Я лечу вверх изо всех сил – и все равно не могу вылететь из плотных листьев вяза!
– Если никак не взлететь, то можно оставаться и на земле, ради чего нестись на юг за девяносто тысяч ли? И что только нужно этой большой птице?
Чжуан-цзы осуждал эту парочку, мол, что они могут понимать! Малому умишку далеко до большого ума, в этом разница между малым и великим.
Устремления величественного лебедя
Кроме Чжуан-цзы был и другой человек, смотревший на горлицу свысока. В главе «Наследственный дом Чэнь Шэ» из «Исторических записок» Сыма Цяня говорится о молодом батраке по имени Чэнь Шэн. Однажды Чэнь Шэн с несколькими товарищами возделывал землю и, устав, присел в поле отдохнуть. Чэнь Шэн сказал всем присутствующим:
– Если один из нас когда-нибудь разбогатеет, не забывайте, как мы вместе пахали землю.
Услыхали это товарищи, рассмеялись, а кто-то сказал:
– С чего это вдруг разбогатеют такие люди, как мы?
Вздохнув, Чэнь Шэн ответил:
– Где маленьким ласточкам и горлицам уразуметь устремления величественного лебедя!
«Беззаботное скитание» – работа знаменитого минского каллиграфа Фэн Фана (фрагмент). Фэн Фан занимался гравировкой печатей в стиле чжуань, а также хорошо владел каллиграфическим стилем цаошу. Этот свиток он написал для своего друга в годы Цзяцзин (1521–1567). Иероглифы здесь естественные и изящные, строгие и отрешенные. Такую манеру в каллиграфии называют «мускулистым письмом» – штрихи энергичные, «костяк» важнее, чем «мясо» (под «костяком» в каллиграфии подразумевается композиция, расстояние между штрихами и иероглифами, размер иероглифов, наклон; под «мясом» – толщина и длина штрихов, их изгибы и изломы. – Примеч. пер.)
Притчи Чжуан-цзы
«Чжуан-цзы» – важнейшая книга даосизма, написанная известным китайским мудрецом Чжуан-цзы и его учениками. В этом издании притчи из трактата приводятся в пересказе. Автор сравнивает их с произведениями мировой литературы, иллюстрирует рассказами о реальных случаях из истории. Издание предназначено для широкого круга читателей.
Оглавление
Приведённый ознакомительный фрагмент книги Притчи Чжуан-цзы предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.
Высокие устремления рыбы Кунь и птицы Пэн
В представлении Чжуан-цзы рыба Кунь настолько огромна, что неизвестно, сколько тысяч ли [2] она величиной. Выпрыгивая из воды, рыба Кунь становится птицей по имени Пэн. Размахивая крыльями, птица Пэн летит в небеса. Она настолько огромна, что неизвестно, сколько тысяч ли в размахе ее крыльев, которые подобно темной туче закрывают небосклон. Оттолкнувшись от бурных волн, птица летит в Южный океан. А Южный океан в представлении Чжуан-цзы — это невероятно большое место в Центрально-Южном Китае. Чжуан-цзы называл его «тяньчи» — «водоем, сотворенный природой». Реальное озеро Тяньчи, которое находится в горах Чанбайшань, конечно, несравнимо с Южным океаном.
Место это столь же мистическое и необыкновенное, как и сама птица Пэн. Она бьет крыльями по воде, поднимая волны на три тысячи ли, летит ввысь, взмывая на девяносто тысяч ли. В этой сцене сравнение птицы с темной тучей, застилающей небо, и описание бурлящих до небес волн вовсе не кажутся преувеличением. Тем не менее фразы, подобные «Птица Пэн парит на девяносто тысяч ли» и «Рыба Кунь вздымает волны на три тысячи ли», следует понимать как авторское восприятие Чжуан-цзы.
Птица Пэн летит, отдыхая один раз в шесть лун. Несет на плечах синее небо, взирает на мир с невероятной высоты. Гордая и одинокая птица не произносит ни слова до самого конца пути. В ее глазах все на земле уподобляется пылинкам. А обитатели земли не могут не смотреть на нее, ведь птица Пэн слишком заметна.
Живущая на дереве цикада и горлица смотрят на пролетающую над головами птицу Пэн и вовсе ее не понимают.
— Я лечу вверх изо всех сил — и все равно не могу вылететь из плотных листьев вяза!
— Если никак не взлететь, то можно оставаться и на земле, ради чего нестись на юг за девяносто тысяч ли? И что только нужно этой большой птице?
Чжуан-цзы осуждал эту парочку, мол, что они могут понимать! Малому умишку далеко до большого ума, в этом разница между малым и великим.
Пэн (мифология)
Пэн (кит. 鵬 ) — гигантская птица в древнекитайской мифологии. Впервые упоминается в книге философа Чжуан-цзы (IV век до н. э.), где описано её происхождение от исполинской рыбы Кунь (кит. 鯤 ) путём метаморфозы. Крылья Пэна подобны дождевым тучам, величина его спины — несколько тысяч ли (более тысячи километров). После превращения Пэн улетает в небесный пруд страны Наньминь («южный мрак»), при этом ветер, поднимающийся от взмаха его крыльев, вздыбливает волны на три тысячи ли (около 1,5 тысяч км). Без отдыха он способен преодолеть 90 тысяч ли (за раз облететь кругом земной шар). Отдыхает же один раз в шесть лун. В сравнительной мифологии Пэн сравнивается с другими гигантскими птицами — Рух и Гарудой, а рыба Кунь — с левиафаном.
Китайские логографы для Пэн и Кунь имеют радикал-фонетическую составляющую. Слово «Пэн» (鵬) сочетает в себе птичий радикал (鳥) с фонетическим пэн (朋 — буквально, «друг»); слово «Кунь» сочетает в себе рыбий радикал (魚) с фонетическим кунь (昆 — буквально, «потомство; насекомое»). При этом оба имени связаны с игрой слов: пэн (鵬) в древности был вариантным китайским иероглифом для фэн (鳳) в слове фэнхуан (鳳凰 — «китайский феникс») (около 100 года до н. э., «Шуовэнь цзецзы»); кунь (鯤) первоначально означало «рыбья икра, мальки, нерест» (около 200 года до н. э., «Эръя»).
Синонимы Пэна, Дапэн (大鵬 — «большой Пэн») и Дапэн-ниао (大鵬鳥 — «большая птица Пэн»), используются для обозначения в Китае иноземных гигантских мифологических птиц Рух и Гаруды.
Китайцы изначально также использовали слово Пэн в качестве прилагательного, что прослеживается до эпохи правления династии Мин, так, в 1400 году, император Хунъу описывал свою армию, как пэн («великая», буквально — «подобная Пэну»)
Интерпретации
Культурное влияние
Описание
На спине цилиня иногда можно увидеть младенцев мужского пола. Подобно аисту в европейской традиции, это цилинь, по представлениям китайцев, приносит счастливым родителям долгожданного наследника.
Китайские мореходы узнали цилиней в африканских жирафах, которых доставляли к императорскому двору.
Эволюция образа
Впервые упоминание о нём мы находим у Конфуция, а его каменные изображения появляются в периодПоздняя Хань. В источниках того времени цилинь описывается как животное напоминающее оленя (вола) с одним рогом заканчивающимся мягкой шишкой, с коровьим хвостом и лошадиными копытами, выше 3 метров ростом. Передвигаясь, оно не причиняло вреда даже букашке (отчасти напиминая образ Агнца в христианской мифологии). Более того, ступая по траве, цилинь не приминал её. Он не ест живых тварей, а питается чудесными злаками. По некоторым версиям цилинь может даже ходить по воде и летать. Продолжительность жизни животного согласно мифам около 3 тысяч лет. Высеченный на надгробиях цилинь должен охранять их от злых духов, а также провожать умерших на небеса.
Однако с течением времени цилинь меняет своё обличье и функции. Так склеп императора Вэнь-ди украшен двумя цилинями в виде единорогов с сильным телом льва и чётко очерченными крыльями. Символизировавший мир и спокойствие цилинь приобрёл черты носителя власти и силы.
76-88 годах (дин.Хань) дворцовая летопись упоминает 51 случай появления цилиня.
СОДЕРЖАНИЕ
Имена
Литература
Чжуанцзы
В северной тьме водится рыба по имени К’ун. К’ун настолько огромен, что я не знаю, сколько тысяч ли он измеряет. Он меняется и становится птицей по имени Пэн. Размер задней части Пэна, я не знаю, сколько тысяч ли в поперечнике, и когда он поднимается и улетает, его крылья подобны облакам по всему небу. Когда море начинает двигаться, эта птица отправляется в южную тьму, то есть в Небесное озеро.
Маленький перепел смеется над ним, говоря: «Куда он думает, что идет? Я резко прыгаю и взлетаю, но никогда не успеваю больше десяти или двенадцати ярдов, прежде чем я спускаюсь, порхая среди сорняков и колючек. в любом случае лучший вид полета! Куда он думает, что собирается? » Такова разница между большим и малым.
Анализ и интерпретации
Многие ученые Чжуанцзы обсуждали историю Пэна. Лиан Синда называет это «возможно, самым противоречивым изображением в тексте, вызывающим противоречивые интерпретации на протяжении последних семнадцати веков».
Полет сказочной птицы ( пэн ) может длиться полгода и не прекратится, пока она не доберется до Небесного озера. Полет маленькой птички занимает лишь половину утра и останавливается при переходе от дерева к дереву. Что касается возможностей, то разница есть. Но приспосабливаясь к своей природе, они одинаковы.
Итак, то, что свободно и легко блуждает, явно является умом Совершенного Человека. Мастер Чжуан говорил о великом Дао и выразил свое значение с помощью птицы Пэн и перепела. Поскольку жизненный путь птицы Пэн далеко идёт, она игнорирует [духовное] удовлетворение за пределами тела. Поскольку перепел рядом, он смеется над далеким и доволен собой в душе. [Однако] Совершенный Человек восходит прямо на небеса и радостно блуждает в свободе бесконечно.
Птица Пэн может быть истолкована как образ свободы, даже как воплощение высшего даосского идеала, который поддерживает аргумент о том, что Чжуанцзы отдает предпочтение перспективе и, следовательно, не является релятивистом в строгом смысле этого слова; или его принимают за существо, которое не лучше и не хуже, чем цикада и маленькие птички, что служит иллюстрацией релятивистской точки зрения, согласно которой все точки зрения равны ».
Сравнения
Известные люди по имени Пэн (鵬 / 鹏)
Пэн лингвистически символизирует «величие; большие надежды; великие свершения»; например, идиома péng chéng wàn l (鵬程萬里, буквально, Пэн путешествует 10 000 ли ) означает «иметь светлое / неограниченное будущее». Этот иероглиф обычно используется в китайских именах, и некоторые важные политики из материкового Китая, Гонконга и Тайваня имеют Пэн в своих именах. Напротив, символ Кун (鯤 / 鲲) используется редко.
Рыба Кунь, птица Пэн и китайско-эстонская хуэнь
В середине декабря газета Eesti Päevaleht порадовала своих читателей сообщением о том, что у эстонской речи внезапно объявился богатый родственник: «У эстонского и китайского языков – общие корни, открытие подтверждают рифмы»!
Позвольте представить автора открытия: Гао Цзин-и, китаец, учившийся в Тартуском университете, доктор наук (Ph.D. за работу об обозначении цвета в китайском языке, научный руководитель – Урмас Сутроп). Среди прочего д-р Гао установил, что в эстонском рифмуются слова ala, kala, pala, palav, sala, vala (местность, рыба, кусок, жаркий, втайне, налей), а в китайском рифмуются их «соответствия»: юнь (произносится примерно «юэнь»), кунь (куэнь), фэнь, фэнь (это другое слово), сунь (суэнь), хунь (хуэнь). Я опустил значки, обозначающие четыре тона, играющие в китайском важную роль, – по поводу тонов д-р Гао не заморачивается, и я не буду. Статья об «открытии» опубликована в журнале Linguistica Uralica, издаваемом эстонской Академией наук. Есть ли в редколлегии этого издания китаисты – вопрос открытый.
Плутая в чаще слов
Для начала скажу, что я ни разу не филолог и разбираюсь в китайском так себе, но найти слово по иероглифу могу. Благо, сегодня нам доступны электронные словари, например, программа Wenlin («Чаща слов»). Так вот, оказывается, что д-р Гао говорит очень странные вещи.
Перечисленные слова взяты из мандаринского (северного) диалекта китайского языка. Всякий, кто изучал путунхуа – «официальный китайский», основанный как раз на северном диалекте, – знает, что «рыба» читается «юй», а не «кунь». Но что же такое кунь? В Linguistica Uralica это слово расшифровано как «большая рыба (устар.)». К счастью, там приведен иероглиф, который всё объясняет. Речь об особой исполинской мифической рыбе, с описания которой начинается древний трактат «Чжуан-цзы»: «В Северном океане обитает рыба, зовут ее Кунь. Рыба эта так велика, что в длину достигает неведомо сколько ли. Она может обернуться птицей, и ту птицу зовут Пэн… Поднатужившись, взмывает она ввысь, и ее огромные крылья застилают небосклон».
Согласитесь, это не совсем то существо, которое тут принято называть kala. Впрочем, я готов признать рыбу Кунь родственником местной кильки, если д-р Гао заодно приплетет сюда окуня и тем докажет родство русского языка с китайским. Согласитесь, окунь имеет куда больше прав на родство с рыбой Кунь – одна буква не в счет!
Другие «соответствия» не менее поразительны. Ala (местность) сопоставляется со словом «таить в себе» (на английский оно переведено как exist underground, «существовать под землей» – видимо, чтобы было похоже на слово ground, «земля, почва», которым д-р Гао переводит слово ala). «Горячий» превращается в «уничтожать огнем»; «втайне» – в «держаться скромно, незаметно»; «налей» – в «мутный, грязный, хаотический». Очень мутные соответствия. И только к слову «кусок, часть» претензий нет: соответствие точное. Только оно такое, простите, одно. А для рифмы нужны минимум два.
Но что с меня, дурака, взять? Предположим, что д-р Гао прав от и до: все шесть слов – это рифмующиеся соответствия. И что? И ничего. Сообщая доверчивым эстонцам о чудесных китайско-эстонских рифмах, тартуский ученый забывает упомянуть, что в китайском чудовищно много омонимов, а рифм еще больше.
Такова специфика китайского: согласные и гласные звуки там организованы в весьма ограниченное количество тонированных слогов фиксированного состава. Любой иероглиф читается как один китайский слог: фэнь, хун, шэ, мао, ляо, юй. Таких слогов в путунхуа – всего 414; в диалектах их от 397 до 420.
Четыреста с лишним слогов – на весь современный язык, в котором активно используется больше 8000 иероглифов! В среднем на один слог приходится два десятка иероглифов, которые читаются одинаково. Это в среднем; для слога фэнь словарь «Вэньлинь» дает 61 иероглиф.
Много ли иероглифов в китайском рифмуется? Судите сами: слогов на «-ан» (ан, бан, цан, чжан, лян. ) насчитывается три десятка. Помножим на 20 – выйдет 600 рифмующихся слов. Нехило! Так стоит ли удивляться тому, что среди сотен китайских рифм найдется несколько таких, которые рифмуются и в эстонском, тоже не блещущем фонетическим разнообразием? Особенно если подменить обычную рыбу мифической, а «наливать» – чем-то «мутным», то есть притянуть рифмы за уши. Если это научное открытие, я – балерина. (Меня можно поставить на пуанты и выпустить на сцену, но я буду нечто среднее между рыбой Кунь и птицей Пэн: поднатужившись, взмывает она ввысь и так далее. Не советую.)
Отчего д-ру Гао кто-то верит, в том числе даже и ученые, – понять нелегко. Возможно, всему виной – узость специалистов: в Эстонии китаистов мало, в Китае эстонистов еще меньше. Правда, всех филологов вроде как учили, что эстонский язык входит в уральскую языковую семью, а китайский – в сино-тибетскую; они, конечно, родственники, как и любые языки на земле, но чрезвычайно дальние. По гипотезе С.А. Старостина эти две семьи разошлись около 10-12 тысяч лет назад. Никакие рифмы об их родстве судить, естественно, не позволяют.
Кефир, клистир, маофан
Проводимые д-ром Гао «параллели» между эстонскими и китайскими словами (сердце – süda и синь, нога – jalg и цзяо, пятка – kand и гэнь: ну очень похоже) не выдерживают критики и наукой не являются. Лингвисты, говоря о родственных языках, всегда определяют правила, по которым происходил фонетический переход одних звуков в другие: закон Гримма, закон Педерсена. Что представляет собой «закон Гао»? Нет такого. Впрочем, д-р Гао ничтоже сумняшеся переписывает историю под свои лингвистические теории и говорит о существовании «балтофинско-китайского народа»! Такая вот, извините, хуэнь. В смысле – муть.
Боюсь, отнюдь не стремлением к истине можно объяснить позицию Урмаса Сутропа, директора Института эстонского языка (его научным сотрудником д-р Гао является с 2008 года): «Соответствия неслучайны, ведь в эстонском и китайском языках есть схожие систематические ряды слов». Ясно, что Сутроп защищает своего работника, но, ей-богу, от дипломированного филолога ждешь большей адекватности.
Увы, люди склонны преувеличивать связи между знакомыми им явлениями (и верить на слово «специалистам»). Подозреваю, что д-р Гао принялся отыскивать китайско-эстонские параллели лишь потому, что судьба занесла его в Эстонию. Попадись ему латышский, хинди или тямпаррпуйнгу, язык аборигенов Австралии, – итог был бы тем же.
Для чистоты эксперимента я берусь доказать по методике д-ра Гао, что в близком родстве состоят русский и китайский языки. Чтобы никто не обвинил меня в подтасовках, рифмы я возьму из анекдота про три возраста мужчины. Помните: водка, лодка и молодка; кино, вино и домино; кефир, клистир, сортир? Вуаля: водка – нян, лодка – хан, молодка – гунян. И не беда, что нян – это скорее брага. Главное, что рифмуется. Зарифмовать по-китайски клизму, кефир (молоко; ну не пьют они там кефира) и сортир – тоже не проблема: гуаньчан, жуцзян, маофан!
Жаль, я не доктор наук. И не сотрудник Института эстонского языка, кстати. Но не забудем про Кунь! Верю: великая рыба сплотит русских и китайцев навек. Что скажете о русско-китайском народе, д-р Гао?