рыбка бананка фото рыбы
Сэлинджер и его рыбка-бананка
Кстати, стоит отметить, что новый подход как раз и отличает Бананку от того, что было принято читать в конце сороковых. К Бананке не подходит ни модернизм, ни неомифологизм: стиль рассказа слишком прост, а сюжет незауряден, хотя и абсурден даже не по-кафкиански.
Новелла состоит из двух частей. В первой части мы видим молодую девушку, Мюриэль, которая по междугороднему телефону из отеля обсуждает с матерью странность своего мужа. Пожилая женщина страшно волнуется за свою дочь, так как считает, что у Симора не всё в порядке с головой. Например, он с чего-то однажды подарил Мюриэль книгу на немецком языке (через год после разгрома фашисткой Германии, в котором принимал участие). А когда бабушка Мюриэль заговорила о смерти, он стал подробно рассказывать, как это следует всё обставить. Но дочь старается успокоить мать; говорит, что, мол, всё хорошо, Симор даже вчера играл на рояле в фойе гостиницы, а сейчас преспокойно находится на пляже. Единственное только, что он загорает в халате, потому что не любит, когда смотрят на его татуировку, которой на самом деле нет…
Во второй части рассказа мы переносимся на пляж, где и отдыхает Симор. Он играет с трёхлетней девочкой Сибиллой, которой рассказывает историю про рыбку-бананку. Согласно его словам, именно такие рыбки любят заплывать в пещеры, где объедаются бананов и едва, растолстев, могут выплыть обратно. Но погибают они не от этого – от банановой лихорадки. После этого короткого эпизода, Симор поднимается к себе в номер, достаёт из чемодана револьвер и пускает себе пулю в висок.
Поверхностный план. С первого взгляда, рассказ можно объяснить тем, что Симор так и не справился с послевоенной жизнью. Всё его тяготит, а его начитанность и образованность встаёт в непримиримое противоречие с реальностью. Проще говоря, Симор разочаровывается в жизни какая она есть и не видит смысла жить дальше. Такая ситуация для общества была не чуждой: послевоенность воспринималась всё ещё остро, но это, однако, не объясняет историю с рыбкой-бананкой.
Кафкианский план. Его нам навязывает нарочитая абсурдность сюжета, в котором мы без труда можем выделить три кафкианские составляющие: во-первых, сам текст построен таки образом, что автор ничего нам не объясняет; вместо этого мы по обрывкам диалогов и недоговоренным словам должны догадываться о том, что Симор от чего-то пугается деревьев, когда ведёт машину; также не говорится, что именно он однажды сделал с цветной подушечкой…Предложения в Бананке расползаются в нашем внимании, а туманные места вносят ещё больше загадки в композицию. Вторая кафкинская составляющая – это явно сама рыбка-бананка. Её название было сочинено для того, чтобы подшутить над маленьким ребёнком (Сивиллой) но почему именно «бананка»? Ну, третье – это, конечно, абсурдное убийство в номере отеля. Вот так: просто весело поговорил с ребёнком на пляже, а потом пошёл к жене и пустил себе пулю в висок. Тем более странно, что этому предшествовала сцена в лифте, когда Симор и поднимался в номер. Он входит туда с незнакомой женщиной:
Любому психоаналитику после этих слов придёт в голову только одно: «Ноги – это субститут половых органов», скажет он вам. Симор явно не удовлетворён отношениями с женой, и подсказка этому – в самом начале рассказа Мюриэль читает в журнале статейку под названием «Секс – либо радость, либо – ад!» Симор бы явно выбрал второй вариант.
Таким образом, Бананка раскрывает нам всю прелесть латентных сексуальных отношений посредством темы ног. Не больше, ни меньше. Даже тема банана проясняется относительно фрейдистской логики. Банан – это фаллический символ. А так как эрос со времён сотворения Вселенной существовал бок о бок с танатосом (смертью), то и мотив внезапного убийства становится не таким уж и абсурдным. В рассказе Сэлинджера вся телесность и чувственность с пассионарностью приобретает символическое выражение, а никогда не существовавшая рыбка-бананка раскрывается как символ эроса, блуждающего в океане бессознательного (ведь воды – это бессознательное, так как вода не имеет формы).
Чтобы понять рассказ более основательно, стоит прибегнуть ко всем этим трактовкам. А кто найдёт ещё одну – тому звезду на грудь или рыбку. Бананку.
Джером Д. Сэлинджер «Хорошо ловится рыбка-бананка»
Хорошо ловится рыбка-бананка
A Perfect Day for Bananafish
Другие названия: Самый день для банабульки
Язык написания: английский
Перевод на русский: — Р. Райт-Ковалёва (Хорошо ловится рыбка-бананка) ; 1965 г. — 21 изд. — С. Махов (Чудный день для банановой рыбке) ; 1998 г. — 1 изд. — М. Немцов (Самый день для банабульки) ; 2008 г. — 5 изд.
Короткий рассказ о поездке молодых супругов на море. Муж до этого ходил к психиатру, а теперь идет на пляж. Жена флегматично красит ногти и говорит с мамой по телефону.
Manowar76, 14 сентября 2021 г.
Itsy Bitsy Teenie Weenie Yellow Polka Dot Bikini
Переведено отлично! Диалоги мастерские.
Про что же этот рассказ?
Про глупость и мещанство? Про латентную педофилию? Одна из первых рефлексий на тему вызванного Второй Мировой ПТСР?
Или просто яркая зарисовка послевоенной Америки — спокойная бытовая гладь, периодически разрываемая вроде бы неожиданным хомицидом или суицидом?
И не надо говорить, что жена-пустышка виновата — не обращала внимания на травмированного муженька. Если человек чего задумал, или тем паче, с головой не порядок, то тут нужно не столько участие, сколько продолжительный медикаментозный курс.
Неразличение главным героем цветов — явный намёк на мозговую травму.
Надо отдать Затворнику должное — я вполне допускал, что Семиглаз утопит малышку.
Любопытно, что в рамках условного цикла про семейство Гласс, данный, самый ранний рассказ цикла, является финалом жизни Симора. Предыстории же написаны много позже.
8(ОЧЕНЬ ХОРОШО) за естественные диалоги.
Рассказ имеет автобиографичный мотив.
Сэлинджер только что вернулся с войны, на которой он не просто присутствовал, а участвовал в жутких боях, где гибло огромное количество таких же как и он совсем молодых американских парней. В самом конце — оказался в воинской части, которая освобождала концлагерь Кауферинг-IV. Всё увиденное и пережитое не прошло даром для его психики.
Для понимания смысла произведения важно учитывать, что тут описано проявление так называемого «ветеранского синдрома» — солдат возвращается на родину после всех ужасов великой бойни и видит тут прежнюю спокойную жизнь (с лаком для ногтей, женскими журналами, загоранием на пляже и проч.). И само пространство и люди кругом как-бы всё время говорят: выкини из головы свою войну к чёртовой матери, забудь её, начни жизнь с чистого листа, радуйся солнцу.
Не получается, господа.
Прочитала рассказ в двух разных переводах. Пожалуй, перевод М. Немцова ближе к оригиналу, естественней, как-то аккуратнее. Перевод Райт-Ковалёвой слишком русифицирован. Раздражает имя «Сибиллочка», невозможное в английском. Но, с другой стороны, он более живой и яркий, эмоциональный. И «рыбка-бананка» запоминается гораздо лучше «банабульки».
Что касается содержания, то рассказ впечатляет своей сдержанностью и кажущейся простотой — именно потому, что за «отстранённым», «внешним» описанием событий скрывается целая буря страстей и переживаний. Внутренний надлом никто не замечает, пока он не сменяется внешним. Мы, читатели, сами додумываем всё, что привело к трагическому финалу.
Человек, чужой этому миру, чужой для близких людей, находит временного друга в маленькой девочке. Игра и фантазии делают их жизнь интереснее. Но случается то, чего он ждёт «с минуты на минуту»: он снова остаётся один.
u6752 не понял рассказ возможно потому, что, вероятно, не читал других из этой же серии. Немного запутанно из-за того, что, например, этот рассказ входит не только в «Девять рассказов», но и в цикл о семействе Гласс (https://fantlab.ru/work261584).
В частности, в повести «Выше стропила, плотники» рассказывается о женитьбе Симора — главного героя «Рыбы-бананки». Примечательно, что «Бананка» написана раньше «Стропил» — на целых 7 лет раньше. Но читать я бы начал всё же со «Стропил», как, собственно, у меня и получилось.
Хотя можно сказать, что в «Стропилах» Симора на сцене нет, автор очень многое рассказывает о нём и его личности — то же можно сказать и про «16 хэпворта» и про другие рассказы. А «Бананка» — это всё же печальный конец Симора: непонимание между супругами, накрашенная дура, болтающая по телефону, и хороший добрый человек, которому и нужно-то было, наверное, чтобы с ним по-человечески поговорили.
Довольно«оптимистический«рассказ.Странный.Я не совсем понял,что автор хотел этим сказать.Читал довольно давно.Герои у Сэлинджера очень живые и запоминающиеся.Может здесь и не стоит искать глубокий смысл,но лично я считаю,что то,что сделал главный герой-это не выход.
Электронная книга Хорошо ловится рыбка-бананка | A Perfect Day for Bananafish
Если не работает, попробуйте выключить AdBlock
Вы должны быть зарегистрированы для использования закладок
Информация о книге
Произведение Хорошо ловится рыбка-бананка полностью
Читать онлайн Хорошо ловится рыбка-бананка
Купить онлайн
Day Trade Futures Safely For Reliable Profits
A Season for the Dead
Display Advertising. An Hour a Day
Songs for a Revolution
Instructions for a Funeral
В большинстве анонсов утверждается, что эту книгу следует выдавать для внимательного чтения всем желающим вступить в законный брак в нашей стране. Вручать прямо в ЗАГСе, так сказать, чтобы еще раз убедить молодых в прописной истине: с родителями жить нельзя ни в коем случае.
В девятой батарее самоходных артиллерийских установок – чрезвычайное происшествие: исчез молодой солдат, «салага» Елин. Не заладилась армейская жизнь у новобранца. С первых дней службы «приглянулся» он «старику» Зубову.
Когда повесть «Сто дней до приказа» была впервые опубликована, ее назвали клеветой на Советскую армию. Между тем речь в ней идет об обычных мальчишках, на два года превратившихся в солдат, об их казарменных буднях, о том, как нормальная мужская дружба легко уживалась здесь с жестокостью так называемых неуставных отношений…
Один из самых продаваемых романов. Ежегодно в мире продается около 250 тысяч экземпляров “Над пропастью во ржи”, а общий объем продаж перевалил за 65 миллионов экземпляров. Главный герой романа Холден Колфилд во всем англоязычном мире стал иконой подросткового бунта. Созданный для взрослых, роман нашел самый горячий отклик в душах подростков прежде всего из-за темы тоски и отчужденности так гениально описанных в романе и так актуальных для подрастающего поколения.
Шестнадцатилетний Холден Колфилд описывает на аутентичном подростковом языке несколько дней из своей жизни, после того, как его выгнали из частной школы за неуспеваемость. Он поселяется в отеле, чтобы отсрочить разговор с родителями и исследует события,которые, в конечном счете, приведут его к нервному срыву.
©MrsGonzo для LibreBook
Главная героиня — Фрэнни Гласс, младшая сестра Симора и Бадди, приезжает на выходные к своему молодому человеку Лейну, который учится в престижном университете. Подобно её братьям, она переживает конфликт с внешним миром. Она презирает людей, которые стремятся во что бы то ни стало удовлетворить свои амбиции, презирает актёров, жаждущих славы, профессоров, навязывающих студентам ошибочные способы постижения сути предмета. На этот внутренний конфликт накладывается потрясение от книги «Путь странника» — английского перевода книги неизвестного русского автора XIX века «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу», повествующей об опыте непрестанной Иисусовой молитвы. Однако попытки с юношеским максимализмом, без должной готовности, овладеть этим опытом вместо высоких духовных состояний приводят Фрэнни к глубочайшему душевному разладу.
В рассказе «Зуи» Зуи Гласс, брат Фрэнни, основываясь на представлениях восточных мистических учений, интерес к которым в семье привил старший из братьев — Симор, пытается объяснить состояние сестры и помочь ей справиться с ним. (с) Википедия
Бывшие подружки по колледжу и общежитию, Элоиза и Мэри, вспоминают свою молодость, учёбу и увлечения. У Элоизы уже есть свой дом и дочка Рамона. Но мамаша не заботится о воспитании малышки. Рассказ входит в сборник «Девять рассказов».
Летом 1928 года группа из двадцати пяти детей во главе с Вождем, парнем-воспитателем студентом Нью-Йоркского университета, проводила послешкольные часы, играя в Ван-Кортлендовском парке в бейсбол и слушая нескончаемую историю Человека, который смеялся.
© Dm-c
Входит в:
— цикл «Семейство Гласс»
— сборник «Девять рассказов», 1953 г.
— антологию «Джером Д. Сэлинджер, Курт Воннегут», 1983 г.
Онлайн чтение книги Хорошо ловится рыбка-бананка A Perfect Day for Bananafish
Джером Дейвид Сэлинджер. Хорошо ловится рыбка-бананка
В гостинице жили девяносто семь нью-йоркцев, агентов по рекламе, и они так загрузили междугородный телефон, что молодой женщине из 507-го номера пришлось ждать полдня, почти до половины третьего, пока ее соединили. Но она не теряла времени зря. Она прочла статейку в женском журнальчике — карманный формат! — под заглавием «Секс — либо радость, либо — ад!». Она вывела пятнышко с юбки от бежевого костюма. Она переставила пуговку на готовой блузке. Она выщипнула два волосика, выросшие на родинке. И когда телефонистка наконец позвонила, она, сидя на диванчике у окна, уже кончала покрывать лаком ногти на левой руке.
Но она была не из тех, кто бросает дело из-за какого-то телефонного звонка. По ее виду можно было подумать, что телефон так и звонил без перерыва с того дня, как она стала взрослой.
Телефон звонил, а она наносила маленькой кисточкой лак на ноготь мизинца, тщательно обводя лунку. Потом завинтила крышку на бутылочке с лаком и, встав, помахала в воздухе левой, еще не просохшей рукой. Другой, уже просохшей, она взяла переполненную пепельницу с диванчика и перешла с ней к ночному столику — телефон стоял там. Сев на край широкой, уже оправленной кровати, она после пятого или шестого сигнала подняла телефонную трубку.
— Алло, — сказала она, держа поодаль растопыренные пальчики левой руки и стараясь не касаться ими белого шелкового халатика, — на ней больше ничего, кроме туфель, не было — кольца лежали в ванной.
— Да Нью-Йорк, миссис Гласс, — сказала телефонистка.
— Хорошо, спасибо, — сказала молодая женщина и поставила пепельницу на ночной столик.
Послышался женский голос:
Молодая особа отвела трубку от уха:
— Да, мама. Здравствуй, как вы все поживаете?
— Безумно за тебя волнуюсь. Почему не звонила? Как ты, Мюриель?
— Я тебе пробовала звонить и вчера, и позавчера вечером. Но телефон тут…
Мюриель еще немного отодвинула трубку от уха:
— Чудесно. Только жара ужасающая. Такой жары во Флориде не было уже…
— Почему ты не звонила? Я волновалась, как…
— Мамочка, милая, не кричи на меня, я великолепно тебя слышу. Я пыталась дозвониться два раза. И сразу после…
— Я уже говорила папе вчера, что ты, наверно, будешь вечером звонить. Нет, он все равно… Скажи, как ты, Мюриель? Только правду!
— Да все чудесно. Перестань спрашивать одно и то же…
— Не помню. В среду утром, что ли.
— Он сам, — ответила дочь. — Только не ахай. Он правил осторожно. Я просто удивилась.
— Он сам правил? Но, Мюриель, ты мне дала честное слово…
— Мама, я же тебе сказала, — перебила дочь, — он правил очень осторожно. Кстати, не больше пятидесяти в час, ни разу…
— А он не фокусничал — ну, помнишь, как тогда, с деревьями?
— Мамочка, я же тебе говорю — он правил очень осторожно. Перестань, пожалуйста. Я его просила держаться посреди дороги, и он послушался, он меня понял. Он даже старался не смотреть на деревья, видно было, как он старается. Кстати, папа уже отдал ту машину в ремонт?
— Нет еще. Запросили четыреста долларов за одну только…
— Но, мамочка, Симор обещал папе, что он сам заплатит. Не понимаю, чего ты…
— Посмотрим, посмотрим. А как он себя вел в машине и вообще?
— Хорошо! — сказала дочь.
— Он тебя не называл этой ужасной кличкой.
— Нет. Он меня зовет по-новому.
— Да не все ли равно, мама!
— Мюриель, мне необходимо знать. Папа говорил…
— Ну ладно, ладно! Он меня называет «Святой бродяжка выпуска 1948 года», — сказала дочка и засмеялась.
— Ничего тут нет смешного, Мюриель. Абсолютно не смешно. Это ужасно. Нет, это просто очень грустно. Когда подумаешь, как мы…
— Мама, — прервала ее дочь, — погоди, послушай. Помнишь ту книжку, он ее прислал мне из Германии? Помнишь, какие-то немецкие стихи? Куда я ее девала? Ломаю голову и не могу…
— Конечно. То есть она у меня. У Фредди в комнате. Ты ее тут оставила, а места в шкафу… В чем дело? Она ему нужна?
— Нет. Но он про нее спрашивал по дороге сюда. Все допытывался — читала я ее или нет.
— Да, мамочка. А ему все равно, — сказала дочь и закинула ногу на ногу. — Он говорит, что стихи написал единственный великий поэт нашего века. Он сказал: надо было мне хотя бы достать перевод. Или выучить немецкий — вот, пожалуйста!
— Ужас. Ужас! Нет, это так грустно… Папа вчера говорил…
— Одну секунду, мамочка! — сказала дочь. Она пошла к окну — взять сигареты с диванчика, закурила и снова села на кровать. — Мама? — сказала она, выпуская дым.
— Мюриель, выслушай меня внимательно.
— Папа говорил с доктором Сиветским…
— Он все ему рассказал. По крайней мере, так он мне говорит, но ты знаешь папу. И про деревья. И про историю с окошком. И про то, что он сказал бабушке, когда она обсуждала, как ее надо будет хоронить, и что он сделал с этими чудными цветными открыточками, помнишь, Бермудские острова, словом, про все.
— Ну и вот. Во-первых, он сказал — сущее преступление, что военные врачи выпустили его из госпиталя, честное слово! Он определенно сказал папе, что не исключено, никак не исключено, что Симор совершенно может потерять способность владеть собой. Честное благородное слово.
— А здесь в гостинице есть психиатр, — сказала дочь.
— Не помню. Ризер, что ли. Говорят, очень хороший врач.
— Ни разу не слыхала!
— Это еще не значит, что он плохой.
— Не дерзи мне, Мюриель, пожалуйста! Мы ужасно за тебя волнуемся. Папа даже хотел дать тебе вчера телеграмму, чтобы ты вернулась домой, и потом…
— Нет, мамочка, домой я пока не вернусь, успокойся!
— Мюриель, честное слово, доктор Сиветский сказала, что Симор может окончательно потерять…
— Мама, мы только что приехали. За столько лет я в первый раз по-настоящему отдыхаю, не стану же я хватать вещички и лететь домой. Да я и не могла бы сейчас ехать. Я так обожглась на солнце, что еле хожу.
— Ты обожглась? И сильно? Отчего же ты не мазалась «Бронзовым кремом» — я тебе положила в чемодан? Он в самом…
— Мазалась, мазалась. И все равно сожглась.
— Вот ужас! Где ты обожглась?
— Вся, мамочка, вся, с ног до головы.
— Скажи, а ты говорила с этим психиатром?
— Что он сказал? И где в это время был Симор?
— В Морской гостиной, играл на рояле. С самого приезда он оба вечера играл на рояле.
— Что же сказал врач?
— Ничего особенного. Он сам заговорил со мной. Я сидела рядом с ним — мы играли в «бинго», и он меня спросил — это ваш муж играет на рояле в той комнате? Я сказала да, и он спросил — не болел ли Симор недавно? И я сказала…
— А почему он вдруг спросил?
— Не знаю, мам. Наверно, потому, что Симор такой бледный, худой. В общем после «бинго» он и его жена пригласили меня что-нибудь выпить. Я согласилась. Жена у него чудовище. Помнишь то жуткое вечернее платье, мы его видели в витрине у Бонуита? Ты еще сказала, что для такого платья нужна тоненькая-претоненькая…
— Вот она и была в нем! А бедра у нее! Она все ко мне приставала — не родня ли Симор той Сюзанне Гласс, у которой мастерская на Мэдисон-авеню — шляпы!
— А он то что говорил? Этот доктор?
— Да так, ничего особенного. И вообще мы сидели в баре, шум ужасный.
— Да, но все-таки ты ему сказала, что он хотел сделать с бабусиным креслом?
— Нет, мамочка, никаких подробностей я ему не рассказывала. Но может быть, удастся с ним еще поговорить. Он целыми днями сидит в баре.
— А он не говорил, что может так случиться — ну в общем, что у Симона появятся какие-нибудь странности? Что это для тебя опасно?
— Да нет, — сказала дочь. — Видишь ли, мам, для этого ему нужно собрать всякие данные. Про детство и всякое такое. Я же сказала — мы почти не разговаривали: в баре стоял ужасный шум.
— Ну что ж… А как твое синее пальтишко?
— Ничего. Прокладку из-под плеч пришлось вынуть.
— А как там вообще одеваются?
— Ужасающе. Ни на что не похоже. Всюду блестки — бог знает что такое.
— Номер у вас хороший?
— Ничего. Вполне терпимо. Тот номер, где мы жили до войны, нам не достался, — сказала дочь. — Публика в этом году жуткая. Ты бы посмотрела, с кем мы сидим рядом в столовой. Прямо тут же, за соседним столиком. Вид такой, будто они приехали на грузовике.
— Сейчас везде так. Юбочку носишь?
— Она слишком длинная. Я же тебе говорила.
— Мюриель, ответь мне в последний раз — как ты? Все в порядке?
— Да, мамочка, да! — сказала дочка. — В сотый раз — да!
— И тебе не хочется домой?
— Папа вчера сказал, что он готов дать тебе денег, чтобы ты уехала куда-нибудь одна и все хорошенько обдумала. Ты могла бы совершить чудесное путешествие на пароходе. Мы оба думаем, что тебе…
— Нет, спасибо, — сказала дочь и села прямо. — Мама, этот разговор влетит в…
— Только подумать, как ты ждала этого мальчишку всю войну, то есть только подумать, как все эти глупые молодые жены..
— Мамочка, давай прекратим разговор. Симор вот-вот придет.
— На пляже? Один? Он себя прилично ведет на пляже?
— Слушай, мама, ты говоришь про него, словно он буйно помешанный.
— Ничего подобного, Мюриель, что ты!
— Во всяком случае, голос у тебя такой. А он лежит на песке, и все. Даже халат не снимает.
— Не снимает халат? Почему?
— Не знаю. Наверно, потому, что он такой бледный.
— Боже мой! Но ведь ему необходимо солнце! Ты не можешь его заставить?
— Ты же знаешь Симора, — сказала дочь и снова скрестила ножки. — Он говорит — не хочу, чтобы всякие дураки глазели на мою татуировку.
— Но у него же нет никакой татуировки! Или он в армии себе что-нибудь наколото?
— Нет, мамочка, нет, миленькая, — сказала дочь и встала. — Знаешь что, давай я тебе позвоню завтра.
— Мюриель! Выслушай меня! Только внимательно!
— Слушаю, мамочка! — Она переступила с ноги на ногу.
— В ту же секунду, как только он скажет или сделает что-нибудь странное, — ну, ты меня понимаешь, немедленно звони! Слышишь?
— Мама, но я не боясь Симора!
— Мюриель, дай мне слово!
— Хорошо. Даю. До свидания, мамочка! Поцелуй папу. — И она повесила трубку.
— Сими Гласс, Семиглаз, — сказала Сибилла Карпентер, жившая в гостинице со своей мамой. — Где Семиглаз?
— Кисонька, перестань, ты маму замучила. Стой смирно, слышишь?
Миссис Карпентер растирала маслом от загара плечики Сибиллы, спинку и худенькие, похожие на крылышки лопатки. Сибилла, кое-как удерживаясь на огромном, туго надутом мячике, сидела лицом к океану. На ней был желтенький, как канарейка, купальник — трусики и лифчик, хотя в ближайшие девять-десять лет она еще прекрасно могла обойтись и без лифчика.
— Обыкновенный шелковый платочек, но это заметно только вблизи, — объясняла женщина, сидевшая в кресле рядом с миссис Карпентер. — Интересно, как это она умудрилась так его завязать. Прелесть что такое.
— Да, наверно, мило, — сказала миссис Карпентер. — Сибиллочка, кисонька, сиди смирно.
— А где мой Семиглаз? — спросила Сибилла.
— Миссис Карпентер вздохнула.
— Ну вот, — сказала она. Она завинтила крышку на бутылочке с маслом. — Беги теперь, киска, играй. Мамочка пойдет в отель и выпьет мартини с миссис Хаббель. А оливку принесет тебе.
Выбравшись на волю, Сибилла стремглав добежала до пляжа, потом свернула к Рыбачьему павильону. По дороге она остановилась, брыкнула ножкой мокрый, развалившийся дворец из песка и скоро очутилась далеко от курортного пляжа.
Она прошла с четверть мили и вдруг понеслась бегом, прямо к дюнам на берегу. Она добежала до места, где на спине лежал молодой человек.
— Пойдешь купаться, Сими Гласс? — спросила она.
Юноша вздрогнул, схватился рукой за отвороты купального халата. Потом перевернулся на живот, и скрученное колбасой полотенце упало с его глаз. Он прищурился на Сибиллу.
— А, привет, Сибиллочка!
— Только тебя и ждал, — сказал тот. — Какие новости?
— Чего? — спросила Сибилла.
— Новости какие? Что в программе?
— Мой папа завтра прилетит на ариплане! — сказала Сибилла, подкидывая ножкой песок.
— Только не мне в глаза, крошка! — сказал юноша, придерживая Сибиллину ножку. — Да, пора бы твоему папе приехать. Я его с часу на час жду. Да, с часу на час.
— А где та тетя? — спросила Сибилла.
— Та тетя? — Юноша стряхнул песок с негустых волос. — Трудно сказать, Сибиллочка. Она может быть в тысяче мест. Скажем, у парикмахера. Красится в рыжий цвет. Или у себя в комнате — шьет куклы для бедных деток. — Он все еще лежал ничком и теперь, сжав кулаки, поставил один кулак на другой и оперся на него подбородком. — Ты лучше спроси меня что-нибудь попроще, Сибиллочка, — сказал он. — До чего у тебя костюмчик красивый, прелесть. Больше всего на свете люблю синие купальнички.
Сибилла посмотрела на него, потом — на свой выпяченный животик.
— А он желтый, — сказала она, — он вовсе желтый.
— Правда? Ну-ка подойди!
— Сибилла сделал шажок вперед.
— Ты совершенно права. Дурак я, дурак!
— Пойдешь купаться? — спросила Сибилла.
— Надо обдумать. Имей в виду, Сибиллочка, что я серьезно обдумываю это предложение.
— Сибилла ткнула ногой надувной матрасик, который ее собеседник подложил под голову вместо подушки.
— Надуть надо, — сказала она.
— Ты права. Вот именно — надуть и даже сильнее, чем я намеревался до сих пор. — Он вынул кулаки и уперся подбородком в песок. — Сибиллочка, — сказал он, — ты очень красивая. Приятно на тебя смотреть. Расскажи мне про себя. — Он протянул руки и обхватил Сибиллины щиколотки. — Я козерог, — сказал он. — А ты кто?
— Шэрон Липшюц говорила — ты ее посади к себе на рояльную табуретку, — сказала Сибилла.
— Неужели Шэрон Липшюц так сказала?
Сибилла энергично закивала.
Он выпустил ее ножки, скрестил руки и прижался щекой к правому локтю.
— Ничего не поделаешь, — сказал он, — сама знаешь, как этот бывает, Сибиллочка. Сижу, играю. Тебя нигде нет. А Шэрон Липшюц подходит и забирается на табуретку рядом со мной. Что же — столкнуть ее, что ли?
— Ну, нет. Нет! Я на это не способен. Но знаешь, что я сделал, угадай!
— Я притворился, что это ты.
Сибилла сразу нагнулась и начала копать песок.
— Пойдем купаться! — сказала она.
— Так и быть, — сказал ее собеседник. — Кажется, на это я способен.
— В другой раз ты ее столкни! — сказала Сибилла.
— Ах, Шэрон Липшюц! Как это ты все время про нее вспоминаешь? Мечты и сны… — Он вдруг вскочил на ноги, взглянул на океан. — Слушай, Сибиллочка, знаешь, что мы сейчас сделаем. Попробуем поймать рыбку-бананку.
— Рыбку-бананку, — сказал он и развязал полы халата. Он снял халат. Плечи у него были белые, узкие, плавки — ярко-синие. Он сложил халат сначала пополам, в длину, потом свернул втрое. Развернув полотенце, которым перед тем закрывал себе глаза, он разостлал его на песке и положил на него свернутый халат. Нагнувшись, он поднял надувной матрасик и засунул его под мышку. Свободной левой рукой он взял Сибиллу за руку.
Они пошли к океану.
— Ты-то уж наверняка не раз видела рыбок-бананок? — спросил он.
Сибилла покачала головой.
— Не может быть! Да где же ты живешь?
— Не знаю! — сказала Сибилла.
— Как это не знаешь? не может быть! Шэрон Липшюц и то знает, где она живет, а ей тоже всего три с половиной!
Сибилла остановилась и выдернула руку. Потом подняла ничем не приметную ракушку и стала рассматривать с подчеркнутым интересом. Потом бросила ее.
— Шошновый лес, Коннетикат, — сказала она и пошла дальше, выпятив животик.
— Шошновый лес, Коннетикат, — повторил ее спутник. — А это случайно не около Соснового леса, в Коннектикуте?
Сибилла посмотрела на него.
— Я там живу! — сказала она нетерпеливо. — Я живу, шошновый лес, Коннетикат. — Она пробежала несколько шажков, подхватила левую ступню левой же рукой и запрыгала на одной ножке.
— До чего ты все хорошо объяснила, просто прелесть, — сказал ее спутник.
Сибилла выпустила ступню.
— Ты читал «Негритенок Самбо»? — спросила она.
— Как странно, что ты меня об этом спросила, — сказал ее спутник. — Понимаешь, только вчера вечером я его дочитал. — Он нагнулся, взял ручонку Сибиллы. — Тебе понравилось? — спросил он.
— А тигры бегали вокруг дерева?
— Да-а, я даже подумал: когда же они остановятся? В жизни не видел столько тигров.
— Их всего шесть, — сказала Сибилла.
— Всего? — переспросил он. — По-твоему, это мало?
— Ты любишь воск? — спросила Сибилла.
— Что? — переспросил он.
— Ты любишь оливки? — спросила она.
— Оливки? Ну, еще бы! Оливки с воском. Я без них ни шагу!
— Ты любишь Шэрон Липшюц? — спросила девочка.
— Да. Да, конечно, — сказал ее спутник. — И особенно я ее люблю за то, что она никогда не обижает маленьких собачек у нас в холле, в гостинице. Например, карликового бульдожку той дамы, из Канады. Ты, может быть, не поверишь, но есть такие девочки, которые любят тыкать этого бульдожку палками. А вот Шэрон — никогда. Никого она не обижает, не дразнит. За это я ее люблю.
— А я люблю жевать свечки, — сказала она наконец.
— Это все любят, — сказал ее спутник, пробуя воду ногой. — Ух, холодная! — Он опустил надувной матрасик на воду. — Нет, погоди, Сибиллочка. Давай пройдем подальше.
Они пошли вброд, пока вода не дошла Сибилле до пояса. Тогда юноша поднял ее на руки и положил на матрасик.
— А ты никогда не носишь купальной шапочки, не закрываешь головку? — спросил он.
— Не отпускай меня! — приказала девочка. — Держи крепче!
— Простите, мисс Карпентер. Я свое дело знаю, — сказал ее спутник. — А ты лучше смотри в воду, карауль рыбку-бананку. Сегодня отлично ловится рыбка-бананка.
— А я их не увижу, — сказала девочка.
— Вполне понятно. Это очень странные рыбки. Очень странные. — Он толкал матрасик вперед. Вода еще не дошла ему до груди. — И жизнь у них грустная, — сказал он. — Знаешь, что они делают, Сибиллочка?
Девочка покачала головой.
— Понимаешь, они заплывают в пещеру, а там — куча бананов. Посмотреть на них, когда они туда заплывают, — рыбы как рыбы. Но там они ведут себя просто по-свински. Одна такая рыбка-бананка заплыла в банановую пещеру и съела там семьдесят восемь бананов. — Он подтолкнул плотик с пассажиркой еще ближе к горизонту. — И конечно, они от этого так раздуваются, что им никак не выплыть из пещеры. В двери не пролезают.
— Дальше не надо, — сказала Сибилла. — А после что?
— Когда после? О чем ты?
— Ах, ты хочешь сказать — после того как они так наедаются бананов, что не могут выбраться из банановой пещеры?
— Да, сказала девочка.
— Грустно мне об этом говорить, Сибиллочка. Умирают они.
— Почему — спросила Сибилла.
— Заболевают банановой лихорадкой. Страшная болезнь.
— Смотри, волна идет, — сказала Сибилла с тревогой.
— Давай ее не замечать, — сказал он, — давай презирать ее. Мы с тобой гордецы. — Он взял в руки Сибиллины щиколотки и нажал вниз. Плотик подняло на гребень волны. Вода залила светлые волосики Сибиллы, но в ее визге слышался только восторг.
Когда плотик выпрямился, она отвела со лба прилипшую мокрую прядку и заявила:
— Не может быть! — сказал ее спутник. — А у нее были во рту бананы?
— Да, — сказала Сибилла. — Шесть.
Юноша вдруг схватил мокрую ножку Сибиллы — она свесила ее с плотика — и поцеловал пятку.
— Сама ты «фу!» Поехали назад! Хватит с тебя?
— Жаль, жаль! — сказал он и подтолкнул плотик к берегу, где Сибилла спрыгнула на песок. Он взял матрасик под мышку и понес на берег.
— Прощай! — крикнула Сибилла и без малейшего сожаления побежала к гостинице.
Молодой человек надел халат, плотнее запахнул отвороты и сунул полотенце в карман. Он поднял мокрый, скользкий, неудобный матрасик и взял его под мышку. Потом пошел один по горячему, мягкому песку к гостинице.
В подвальном этаже — дирекция отеля просила купальщиков подниматься наверх только оттуда — какая-то женщина с намазанным цинковой мазью носом вошла в лифт вместе с молодым человеком.
— Я вижу, вы смотрите на мои ноги, — сказал он, когда лифт подымался.
— Простите, не расслышала, — сказала женщина.
— Я сказал: вижу, вы смотрите на мои ноги.
— Простите, но я смотрела на пол! — сказала женщина и отвернулась к дверцам лифта.
— Хотите смотреть мне на ноги, так и говорите, — сказал молодой человек. — Зачем это вечное притворство, черт возьми?
— Выпустите меня, пожалуйста! — торопливо сказала женщина лифтерше.
Дверцы открылись, и женщина вышла не оглядываясь.
— Ноги у меня совершенно нормальные, не вижу никакой причины, чтобы так на них глазеть, — сказал молодой человек. — Пятый, пожалуйста. — И он вынул ключ от номера из кармана халата.
Выйдя на пятом этаже, он прошел по коридору и открыл своим ключом двери 507-го номера. Там пахло новыми кожаными чемоданами и лаком для ногтей.