с наступлением рассвета вновь гнетет меня тоска
жизнь-156
О! Нету воли жить, и умереть нет сил!\ Да, все уж допито. Брось хохотать, Вафилл. \ Все допил, все доел. Но продолжать не стоит. В МАНЕРЕ НЕКОТОРЫХ\\ Томление. Поль Верлен. Перевод Г. Шенгели
О, гаревые колоски,\О, пережженная полова,Дожить до гробовой доски\И не сказать за жизнь ни слова? Григорий Корин Какой-то должен разговор
О, жизнь моя без хлеба,\Зато и без тревог!\Иду. Смеётся небо,\Ликует в небе Бог. Федор Сологуб “Родине\Пятая книга стихов” 1906 О, жизнь моя без хлеба,
О, жизнь моя, не уходи,\Как ветер в поле! \Ещё достаточно в груди\Любви и боли. \Ещё дубрава у бугра\Листвой колышет,\И дальний голос топора\Почти не слышен. Анатолий Жигулин 1980 О, ЖИЗНЬ МОЯ, НЕ УХОДИ.
О, жизнь моя,\ мой сладкий плен — \ молитва, нищенство, отвага, \ вся в черных буковках бумага. \ И ожиданье перемен. Николай Панченко
О, как мы жили! Горько и жестоко!\Ты глубже вникни в страсти наших дпен. \Тебе, мой друг, наверно, издалека\Все будет по-особому видпей. Михаил Дудин
О, легкая слепая жизнь!\ Ленивая немая воля!\ И выпеваешь эту даль, как долю,\ и, как у люльки, доля над тобою\ поет. Прощайте! Набирает высь\ и неизбежность нежное круженье,\ где опыт птичий, страх и вдохновенье\ в одном полете голоса слились. Марина АКИМОВА «ДЕНЬ и НОЧЬ» N 3-4 2005г.
О, нищенская жизнь, без бурь, без ощущений, \Холодный полумрак, без звуков и огня. \Ни воплей горестных, ни гордых песнопений, \ Ни тьмы ночной, ни света дня. Константин Бальмонт Из сборника “ПОД СЕВЕРНЫМ НЕБОМ” 1894 БОЛОТО
С наступлением рассвета вновь гнетет меня тоска
Надсон С. Я. Стихотворения
Имя Семена Яковлевича Надсона (1862–1887), некогда шумевшее на стогнах и градах русской литературы 80-х годов, мало известно сегодняшнему читателю. Между тем среди современников популярность Надсона была баснословной. Ее размеры можно представить даже по статистическим сведениям, касающимся издания его сборника «Стихотворения». Впервые он вышел в марте 1885, года у А. С. Суворина тиражом 600 экземпляров.: Пуская книгу в свет, поэт волновался за ее судьбу. «Боюсь, — писал он А. Н. Плещееву, — чтобы моя книга не Легла могильной плитой на всю мою литературную деятельность…»[1] Опасения оказались напрасными: успех книги превзошел самые смелые ожидания, тираж разошелся в три месяца. Уже в январе 1886 года у Суворина выходит второе издание тиражом 1000 экземпляров, в марте следует третье[2]. Четвертое и пятое издания, последние из подготовленных самим поэтом, выходят после смерти Надсона в феврале 1887 года. С них начинается бум, издания и тиражи растут непрерывно: август 1887-го — шестое тиражом 2400, октябрь 1887-го — седьмое тиражом 6000, март 1888-го — восьмое издание тем же тиражом, январь 1889-го — девятое, июнь 1890-го — десятое издание, январь 1892-го — одиннадцатое и так далее[3]. Всего до января 1917 года в свет было выпущено двадцать девять изданий сборника, последнее из которых имело огромный для того времени тираж — 10 000. По завещанию Надсона все доходы за это издание перешли в собственность Литературного фонда. К 1892 году Накопления составили 38 486 рублей. С. А. Венгеров имел основания отметить «…небывалый успех Надсона, равного которому нет в истории русской поэзии (в таком количестве до истечения срока литературной собственности не расходились ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Кольцов, ни Некрасов)»[4]. Еще более разительная картина предстанет перед нами, если к сказанному добавить мнение П. П. Перцова, что многие «…приобретают Пушкина и Лермонтова лишь как „интеллигентную“ подробность домашней обстановки [..] Надсона покупают только чтобы читать»[5]. Но при всей грандиозности недолог был этот триумф. Уже в 1895 году, через несколько лет после смерти Надсона, В. Я. Брюсов, делавший тогда первые шаги на литературном поприще, писал: «При жизни стихотворения Надсона имели выдающийся успех, после смерти появляются уже 13-м изданием, но насколько гонимый и осмеиваемый Фет благодаря таланту все же займет великое место в русской поэзии, настолько единодушно прославляемый Надсон будет безнадежно забыт ближайшим поколением»[6]. Слова Брюсова оказались пророческими, и хотя популярность Надсона продолжала расти вширь, следующее литературное поколение подвергает его творчество полному переосмыслению. «Поучительнейшим литературным недоразумением» назовет Надсона Блок[7]. А уже в советское время, говоря о задачах, которые стоят перед «Библиотекой поэта», М. Горький сформулирует их так: «История роста, развития русской поэзии XIX века, начиная, скажем, от Державина до Некрасова, причины ее снижения и упадка от Некрасова до Надсона, причины формального возрождения стиха в самом конце XIX века и в начале XX века…»[8] Надсон оказывается в этом ряду предвестником упадка гражданской поэзии, — таковы метаморфозы популярности. И все же, несмотря на это, его творчество связано неразрывными узами с эпохой, о которой Блок скажет позднее:
Лирика Надсона должна восприниматься сегодняшним читателем как неотъемлемая часть духовной атмосферы тех далеких лет. «А не хотите ли ключ эпохи, — писал О. Мандельштам о сборнике стихов Надсона, — книгу, раскалившуюся от прикосновений, книгу, которая ни за что не хотела умирать и в узком гробу 90-х годов лежала как живая, книгу, листы которой преждевременно пожелтели, от чтенья ли, от солнца ли дачных скамеек, чья первая страница являет черты юноши с вдохновенным зачесом волос, черты, ставшие иконой? Вглядываясь в лицо вечного юноши — Надсона, я изумляюсь одновременно настоящей огненностью этих черт и совершенной их невыразительностью, почти деревянной простотой. Не такова ли вся книга? Не такова ли эпоха?»[9] Теснейшее переплетение «книги» и «эпохи» заставляет нас пристальнее вглядеться как в творчество Надсона, так и в его судьбу.
Все без исключения биографы Надсона начинали со слов об его трагической судьбе. Но необходимо дать ясный отчет, что значит в данном случае «трагическая». Было ли в жизни Надсона хоть что-нибудь подобное тому, что испытал в своей жизни М. Горький или кто-нибудь из писателей-разночинцев, обреченных с первых шагов бороться за существование, выпадали ли на его долю жизненные невзгоды, сопоставимые с теми, что пришлось пережить П. Ф. Якубовичу, поэту-народнику, за плечами которого были и заключение в Петропавловской крепости, и Акатуйские рудники? Подобных испытаний в жизни Надсона не было, хотя назвать ее счастливой также вряд ли возможно.
Родился Надсон 14 (26) декабря 1862 года. «История моего рода до моего появления на свет, — писал он в автобиографии, — для меня — область, очень мало известная. Подозреваю, что мой прадед или прапрадед был еврей. Деда и отца помню очень мало» (с. 3). Сведения об отце были столь смутными потому, что он умер в лечебнице для душевнобольных, когда мальчику не исполнилось и двух лет. Сестра Надсона, Анна Яковлевна, была моложе на полтора года и родилась уже после смерти отца. Родственники со стороны отца не принимали участия в судьбе детей; их дальнейшая жизнь связана с родней со стороны матери. Антонина Степановна происходила из состоятельной дворянской семьи Мамонтовых (до революции фамилия Писалась как Мамантовы). Родня была не слишком довольна ее браком, и это наложило некоторый отпечаток на отношение к будущему поэту.
С наступлением рассвета вновь гнетет меня тоска
Надсон С. Я. Стихотворения
Имя Семена Яковлевича Надсона (1862–1887), некогда шумевшее на стогнах и градах русской литературы 80-х годов, мало известно сегодняшнему читателю. Между тем среди современников популярность Надсона была баснословной. Ее размеры можно представить даже по статистическим сведениям, касающимся издания его сборника «Стихотворения». Впервые он вышел в марте 1885, года у А. С. Суворина тиражом 600 экземпляров.: Пуская книгу в свет, поэт волновался за ее судьбу. «Боюсь, — писал он А. Н. Плещееву, — чтобы моя книга не Легла могильной плитой на всю мою литературную деятельность…»[1] Опасения оказались напрасными: успех книги превзошел самые смелые ожидания, тираж разошелся в три месяца. Уже в январе 1886 года у Суворина выходит второе издание тиражом 1000 экземпляров, в марте следует третье[2]. Четвертое и пятое издания, последние из подготовленных самим поэтом, выходят после смерти Надсона в феврале 1887 года. С них начинается бум, издания и тиражи растут непрерывно: август 1887-го — шестое тиражом 2400, октябрь 1887-го — седьмое тиражом 6000, март 1888-го — восьмое издание тем же тиражом, январь 1889-го — девятое, июнь 1890-го — десятое издание, январь 1892-го — одиннадцатое и так далее[3]. Всего до января 1917 года в свет было выпущено двадцать девять изданий сборника, последнее из которых имело огромный для того времени тираж — 10 000. По завещанию Надсона все доходы за это издание перешли в собственность Литературного фонда. К 1892 году Накопления составили 38 486 рублей. С. А. Венгеров имел основания отметить «…небывалый успех Надсона, равного которому нет в истории русской поэзии (в таком количестве до истечения срока литературной собственности не расходились ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Кольцов, ни Некрасов)»[4]. Еще более разительная картина предстанет перед нами, если к сказанному добавить мнение П. П. Перцова, что многие «…приобретают Пушкина и Лермонтова лишь как „интеллигентную“ подробность домашней обстановки [..] Надсона покупают только чтобы читать»[5]. Но при всей грандиозности недолог был этот триумф. Уже в 1895 году, через несколько лет после смерти Надсона, В. Я. Брюсов, делавший тогда первые шаги на литературном поприще, писал: «При жизни стихотворения Надсона имели выдающийся успех, после смерти появляются уже 13-м изданием, но насколько гонимый и осмеиваемый Фет благодаря таланту все же займет великое место в русской поэзии, настолько единодушно прославляемый Надсон будет безнадежно забыт ближайшим поколением»[6]. Слова Брюсова оказались пророческими, и хотя популярность Надсона продолжала расти вширь, следующее литературное поколение подвергает его творчество полному переосмыслению. «Поучительнейшим литературным недоразумением» назовет Надсона Блок[7]. А уже в советское время, говоря о задачах, которые стоят перед «Библиотекой поэта», М. Горький сформулирует их так: «История роста, развития русской поэзии XIX века, начиная, скажем, от Державина до Некрасова, причины ее снижения и упадка от Некрасова до Надсона, причины формального возрождения стиха в самом конце XIX века и в начале XX века…»[8] Надсон оказывается в этом ряду предвестником упадка гражданской поэзии, — таковы метаморфозы популярности. И все же, несмотря на это, его творчество связано неразрывными узами с эпохой, о которой Блок скажет позднее:
Лирика Надсона должна восприниматься сегодняшним читателем как неотъемлемая часть духовной атмосферы тех далеких лет. «А не хотите ли ключ эпохи, — писал О. Мандельштам о сборнике стихов Надсона, — книгу, раскалившуюся от прикосновений, книгу, которая ни за что не хотела умирать и в узком гробу 90-х годов лежала как живая, книгу, листы которой преждевременно пожелтели, от чтенья ли, от солнца ли дачных скамеек, чья первая страница являет черты юноши с вдохновенным зачесом волос, черты, ставшие иконой? Вглядываясь в лицо вечного юноши — Надсона, я изумляюсь одновременно настоящей огненностью этих черт и совершенной их невыразительностью, почти деревянной простотой. Не такова ли вся книга? Не такова ли эпоха?»[9] Теснейшее переплетение «книги» и «эпохи» заставляет нас пристальнее вглядеться как в творчество Надсона, так и в его судьбу.
Все без исключения биографы Надсона начинали со слов об его трагической судьбе. Но необходимо дать ясный отчет, что значит в данном случае «трагическая». Было ли в жизни Надсона хоть что-нибудь подобное тому, что испытал в своей жизни М. Горький или кто-нибудь из писателей-разночинцев, обреченных с первых шагов бороться за существование, выпадали ли на его долю жизненные невзгоды, сопоставимые с теми, что пришлось пережить П. Ф. Якубовичу, поэту-народнику, за плечами которого были и заключение в Петропавловской крепости, и Акатуйские рудники? Подобных испытаний в жизни Надсона не было, хотя назвать ее счастливой также вряд ли возможно.
Родился Надсон 14 (26) декабря 1862 года. «История моего рода до моего появления на свет, — писал он в автобиографии, — для меня — область, очень мало известная. Подозреваю, что мой прадед или прапрадед был еврей. Деда и отца помню очень мало» (с. 3). Сведения об отце были столь смутными потому, что он умер в лечебнице для душевнобольных, когда мальчику не исполнилось и двух лет. Сестра Надсона, Анна Яковлевна, была моложе на полтора года и родилась уже после смерти отца. Родственники со стороны отца не принимали участия в судьбе детей; их дальнейшая жизнь связана с родней со стороны матери. Антонина Степановна происходила из состоятельной дворянской семьи Мамонтовых (до революции фамилия Писалась как Мамантовы). Родня была не слишком довольна ее браком, и это наложило некоторый отпечаток на отношение к будущему поэту.
С наступлением рассвета вновь гнетет меня тоска
Надсон С. Я. Стихотворения
Имя Семена Яковлевича Надсона (1862–1887), некогда шумевшее на стогнах и градах русской литературы 80-х годов, мало известно сегодняшнему читателю. Между тем среди современников популярность Надсона была баснословной. Ее размеры можно представить даже по статистическим сведениям, касающимся издания его сборника «Стихотворения». Впервые он вышел в марте 1885, года у А. С. Суворина тиражом 600 экземпляров.: Пуская книгу в свет, поэт волновался за ее судьбу. «Боюсь, — писал он А. Н. Плещееву, — чтобы моя книга не Легла могильной плитой на всю мою литературную деятельность…»[1] Опасения оказались напрасными: успех книги превзошел самые смелые ожидания, тираж разошелся в три месяца. Уже в январе 1886 года у Суворина выходит второе издание тиражом 1000 экземпляров, в марте следует третье[2]. Четвертое и пятое издания, последние из подготовленных самим поэтом, выходят после смерти Надсона в феврале 1887 года. С них начинается бум, издания и тиражи растут непрерывно: август 1887-го — шестое тиражом 2400, октябрь 1887-го — седьмое тиражом 6000, март 1888-го — восьмое издание тем же тиражом, январь 1889-го — девятое, июнь 1890-го — десятое издание, январь 1892-го — одиннадцатое и так далее[3]. Всего до января 1917 года в свет было выпущено двадцать девять изданий сборника, последнее из которых имело огромный для того времени тираж — 10 000. По завещанию Надсона все доходы за это издание перешли в собственность Литературного фонда. К 1892 году Накопления составили 38 486 рублей. С. А. Венгеров имел основания отметить «…небывалый успех Надсона, равного которому нет в истории русской поэзии (в таком количестве до истечения срока литературной собственности не расходились ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Кольцов, ни Некрасов)»[4]. Еще более разительная картина предстанет перед нами, если к сказанному добавить мнение П. П. Перцова, что многие «…приобретают Пушкина и Лермонтова лишь как „интеллигентную“ подробность домашней обстановки [..] Надсона покупают только чтобы читать»[5]. Но при всей грандиозности недолог был этот триумф. Уже в 1895 году, через несколько лет после смерти Надсона, В. Я. Брюсов, делавший тогда первые шаги на литературном поприще, писал: «При жизни стихотворения Надсона имели выдающийся успех, после смерти появляются уже 13-м изданием, но насколько гонимый и осмеиваемый Фет благодаря таланту все же займет великое место в русской поэзии, настолько единодушно прославляемый Надсон будет безнадежно забыт ближайшим поколением»[6]. Слова Брюсова оказались пророческими, и хотя популярность Надсона продолжала расти вширь, следующее литературное поколение подвергает его творчество полному переосмыслению. «Поучительнейшим литературным недоразумением» назовет Надсона Блок[7]. А уже в советское время, говоря о задачах, которые стоят перед «Библиотекой поэта», М. Горький сформулирует их так: «История роста, развития русской поэзии XIX века, начиная, скажем, от Державина до Некрасова, причины ее снижения и упадка от Некрасова до Надсона, причины формального возрождения стиха в самом конце XIX века и в начале XX века…»[8] Надсон оказывается в этом ряду предвестником упадка гражданской поэзии, — таковы метаморфозы популярности. И все же, несмотря на это, его творчество связано неразрывными узами с эпохой, о которой Блок скажет позднее:
Лирика Надсона должна восприниматься сегодняшним читателем как неотъемлемая часть духовной атмосферы тех далеких лет. «А не хотите ли ключ эпохи, — писал О. Мандельштам о сборнике стихов Надсона, — книгу, раскалившуюся от прикосновений, книгу, которая ни за что не хотела умирать и в узком гробу 90-х годов лежала как живая, книгу, листы которой преждевременно пожелтели, от чтенья ли, от солнца ли дачных скамеек, чья первая страница являет черты юноши с вдохновенным зачесом волос, черты, ставшие иконой? Вглядываясь в лицо вечного юноши — Надсона, я изумляюсь одновременно настоящей огненностью этих черт и совершенной их невыразительностью, почти деревянной простотой. Не такова ли вся книга? Не такова ли эпоха?»[9] Теснейшее переплетение «книги» и «эпохи» заставляет нас пристальнее вглядеться как в творчество Надсона, так и в его судьбу.
Все без исключения биографы Надсона начинали со слов об его трагической судьбе. Но необходимо дать ясный отчет, что значит в данном случае «трагическая». Было ли в жизни Надсона хоть что-нибудь подобное тому, что испытал в своей жизни М. Горький или кто-нибудь из писателей-разночинцев, обреченных с первых шагов бороться за существование, выпадали ли на его долю жизненные невзгоды, сопоставимые с теми, что пришлось пережить П. Ф. Якубовичу, поэту-народнику, за плечами которого были и заключение в Петропавловской крепости, и Акатуйские рудники? Подобных испытаний в жизни Надсона не было, хотя назвать ее счастливой также вряд ли возможно.
Родился Надсон 14 (26) декабря 1862 года. «История моего рода до моего появления на свет, — писал он в автобиографии, — для меня — область, очень мало известная. Подозреваю, что мой прадед или прапрадед был еврей. Деда и отца помню очень мало» (с. 3). Сведения об отце были столь смутными потому, что он умер в лечебнице для душевнобольных, когда мальчику не исполнилось и двух лет. Сестра Надсона, Анна Яковлевна, была моложе на полтора года и родилась уже после смерти отца. Родственники со стороны отца не принимали участия в судьбе детей; их дальнейшая жизнь связана с родней со стороны матери. Антонина Степановна происходила из состоятельной дворянской семьи Мамонтовых (до революции фамилия Писалась как Мамантовы). Родня была не слишком довольна ее браком, и это наложило некоторый отпечаток на отношение к будущему поэту.
цикл стихотворений о осени
Август. Осень на пороге
И тепло уже совсем не то.
И о чем же клены шепчут у дороги
Может быть о лете, что уже почти прошло… Август. Последний месяц лета.
Ветер дует с холодком.
С каждым днем становится все меньше света.
И все чаще дождик льется за окном.
1987г.
***
Осень плачет долгими дождями
На стекле моем горькими слезами.
Ветер листья с деревьев обрывает
Поднимает вверх, затем бросает…
В жизни многое у меня не получалось.
Личная жизнь так и не сложилась.
Потому и плачет осень эта.
Жизнь прошла как мелкая монета.
1987г.
***
Осенние долгие дожди.
О, Боже, как вы надоели.
А ведь за вами вновь придут метели
Холодной сказочной зимы…
Осенние долгие дожди
С утра до вечера идете,
Свою унылую песнь поете
Не ведая о прелестях весны…
Осенние долгие дожди.
Как вы приятны в час раздумья,
Сплошного долгого бездумья,
В час отдыха и тишины…
Люблю я вас осенние долгие дожди.
Люблю бродить часами
По лужам уже промокшими ногами,
Не ведая, что ожидает впереди.
1987г.
***
Сентябрь. Листья поджег листопад.
Птицы на юг улетают, тревожно кричат,
Теперь им не скоро вернуться домой.
Разлука ворвется холодной зимой…
В парке ветер, как ребенок с листвой играет,
Фонари, провода беззаботно качает.
Солнечный луч еще дарит теплом.
Но вечерами все чаще дождик стучит за окном…
Осень – печальная в жизни пора.
Все больше тянет посидеть, отдохнуть у огня
От лета прошедшего, долгих дорог.
Потом понимаешь, как дорог бывает родимый порог.
1987г.
***
Осенняя листва сплела ковер
Листьев разноцветных толстый слой.
Капельки дождя прижмут его,
Будет он хранить земной покой…
Почему-то жаль осенний мне ковер.
Когда начинают граблями сгребать его в костер.
Словно осень всю жгут в пламени огня.
Попросил бы в этот миг дождя…
Только не залить ему все костры до дна.
В языках огня выгорает осень вся.
Едкий дым незаметно растворится в тишине.
Значит, время подошло властвовать зиме.
1987г.
***
Осень старушка плетет кружева.
Зима как подружка входит в права.
С летом прошедшим счеты давно сведены.
И еще долго ждать до весны…
Крик журавлиный в небе повис.
Дождик унылый надолго завис.
Багряной листвой одета Земля.
Осени сказочной бродит пора…
Бродит в аллеях, порках и скверах,
по улицам шумным, пустым и ночным.
Бродит как прежде в печальной надежде,
Бродит, спасаясь от подружки зимы…
1987г.
Осень. Отшумел золотой листопад.
Дождь уныло стучит об асфальт.
Ветер гонит последний листок.
Я бреду по аллеям и очень продрог…
А вокруг все безмолвно, впереди лишь зима.
Отчего же сегодня вновь пришел я сюда?
Отчего мне так больно, не могу я понять.
Может в жизни я сделал слишком много не так…
Кто поймет, разберется, где и в чем я не прав.
Может все обойдется, и я только устал.
***
Как прекрасна осень в золотом наряде,
В ярких красках утопает сад.
Птицы, собираясь в стаи,
Улетают, жалобно крича…
Ветер гонит листья, листопад кружится.
Как безмолвен сад на исходе дня.
Когда луч последний медленно струится,
Когда ночь приносит облегченье дня…
Осень снова дождик свои слезы льет.
И прохожих мало, кто же в непогоду,
Да еще такую, из дому уйдет…
Лишь влюбленных пара
Тем, что все едино
Солнце или дождик, лето иль зима
Их ведь не волнует разная погода
Лишь бы рядом были любимые глаза.
***
Последний журавлиный крик,
Последних листьев увяданье.
И дождика привычное стучанье
Вот осени прощальное свиданье…
И лужи завтра их покроет лед
На смену дождику привычно
Как много зим, все так же снег пойдет
И все покроет белой пеленою…
Мороз на стеклах выпишет узоры,
Деревья примут новый свой наряд.
На улицах повырастают снега горы
И словно в шахматах зима поставит осени свой мат.
1987г.
***
Снова осень дождливая, хмурая осень.
И не хочется нам покидать свой уютный
очаг.
За окном листопад в ярких красках уже
догорает,
В ритм ему дождик унылый стучит об
асфальт…
Ветер листья кружит и бросает.
В этой пляске наметился свой хоровод.
Так и в жизни, кто любит обычно
страдает
За ошибки, обиды – всему будет счет.
1987г.
Дни лета сочтены, осень на пороге.
Тепло и свет обречены и холода уже в
дороге.
С каждым днем короче день,
А ночь все длиннее и прохладней.
Все больше замечаешь тень,
А солнце спряталось за тучкой дальней…
Дни лета сочтены
Желтеют листья в парках, скверах.
Так мы порой обречены
На полученья счастья в разных мерах…
И птиц потянулись косяки
С тревожным криком в небо, растворяясь.
И в жизни разные бывают пустяки,
Но мы живем к ним временами, возвращаясь.
1987г.
«ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ»
Далеко журавли на юг улетели
И колышется ветром тонкий листок.
Скоро грянут январские злые метели,
Возвещая о том, что осени кончился
срок…
Да уже и сейчас от осени почти ничего не
осталось.
Иногда только солнечный луч одарит
теплом
А совсем уж недавно осень такой
нарядной казалась,
Но среди долгой зимы мы забудем о том.
1987г.
***
Осень в душу заглянет серым дождем.
В парке этом когда – то мы гуляли
вдвоем,
По аллеям тихо, безмолвно брели,
Наши сердца сгорали в любви
Фонари зажигались, ветер листья кружил,
Твой чарующий взгляд в неизвестность
манил,
Твой голос во мне мелодией нежной
звучал,
А листопад с каждым днем увядал.
1990г.
***
Сентябрь забросал листвой
Затихший мир с яркими цветами.
Уже повеяло зимой
С ее холодными глазами…
Сентябрь слезы распустил,
О лете плачет уходящем.
Как будто милость попросил,
Не расставаться с настоящем
1990г.
***
Осенний дождь уже не дождь, а наши
слезы.
Остались где-то за чертой былые грезы.
Исчезло все, во что надеялся и верил.
И счастье ускользнуло не заметив…
Осенний дождь с тоской стучит по
крышам.
Но ты ведь все равно меня не слышишь
По улицам ночным бреду, куда и сам не
знаю.
Лишь понимаю, что сейчас тебя теряю…
Осенний дождь меня куда-то все торопит.
Но наше счастье он больше не воротит.
Рок неизбежности гнетет и давит,
Но вряд ли шанс последний мне оставит.
1993г.
***
Где-то кончается лето,
Где-то идут дожди.
Все меньше зеленого цвета.
Осень нас ждет впереди.
На улице грязь и слякоть
И океаны бесконечных луж.
Дождь начинает плакать,
Боясь наступающих стуж…
Осень – пора золотая.
Ее красивее нет.
Разноцветные краски вбирая,
Спешит разукрасить весь свет…
И мир, становясь нарядней,
Душе приносит тепло.
Хотя с каждым днем все прохладней,
Ведь лето уже ушло.
1999г.
Зачем же ты осень так рано приходишь?
И теплое лето торопишь и гонишь?
Дождем моросящим печаль навиваешь.
И душу до края тоской наполняешь.
И зелень неизвестно куда исчезает.
А осень ярких красок в тона добавляет.
Багряные листья над головою кружатся.
И под ноги людям с шуршаньем ложатся.
1998г.
Закружил листву ветер как бы нечаянно.
Закружил и утих, замирая роскаенно.
Что нарушил покой, тишину потревожил,
Снова осень принес и на Землю набросил.
Разукрасил весь мир в разноцветные краски
И заставил поверить людей в настоящие сказки.
Закружил хоровод, листьями словно играясь.
И дождем моросил, как бы с летом прощаясь.
Ветер ты безбрежный, никому не подвластный.
И порыв твой бывает такой чистый, страстный.
То чего людям порой не хватает.
От того, то и сердце с душой страдает.
2000г.
Осень листья сбросила, оголила весь мир
Пустотою своей, холода напророчила.
Ветер в такт ей завыл…
И такая песня холодно унылая,
что зовется поздней осенней порой.
И на дворе погода, погода постылая.
Да только ветра, ветра вой…
Завывает, что рыдает о тепле былом
И о зелени и красках, суете земной.
Но, а осень изменила, изменила все кругом,
Напоила, опоила мир весь тишиной…
.
***
Закружили осенние листья
Хоровод позабытых мелодий.
Мелодий осенних, что в лето
Затерялись и канули где-то.
Закружились осенние листья,
Словно диски забытых мелодий.
И природных аккордов дождливых
Опечаленных, неторопливых.
Закружились осенние листья
Непонятной мелодией грустной.
На душе стало вдруг как-то пусто,
Обострились забытые чувства.
Закружились осенние листья,
Непонятно, то в вальсе, то в диско.
И с дождем, словно рок, отыграли,
То симфонией вдруг отзвучали.
Закружились осенние листья,
Словно джаз – ветер бросил в порыве.
В сопровожденье дождя закружили,
Словно в медленном блюзовом стиле.
Закружили осенние листья.
Кто мелодию выдумал эту?
И звучит она вечно по свету.
Жаль не запишешь ее на кассету.
Чтоб потом мог свободно послушать,
Вспомнить близость осенних мелодий.
Как кружатся и падают листья.
Чтоб и сам мог немного забыться.
2000г.
Август приближает осень.
Желтизна зелень потихоньку съедает.
А мне хочется лета теплого очень.
Но в мире бесконечного ничего не бывает…
Холодные ночи тепло уменьшают.
И дождь августовский уже не летний.
И тучи все чаще дождь нагоняют,
Возвещают о том, что скоро день лета последний.
И падают листья, как-то внезапно.
И ветер, срываясь, уносит их вдаль.
И лето уже не вернется обратно.
Мне, поверьте, очень уж жаль.
Август трудно назвать уже летним.
Особенно ночи, особенно дождь
И трудно понять, когда днем последним
Кончится лето, ему не помочь.
И снова как прежде осень наступит,
Придет и не спросит и так же уйдет.
И свой приговор непременно получит
Когда зимнею стужей все заметет.
2000г.
С каждым днем тепла все меньше.
С каждым днем день все короче.
Кто-то скажет так, между прочим:
«Осень наступила – и точно»
За окном действительно осень.
За окном снова дождь, слякоть.
Ведь природе когда-то же надо
Надо все-таки тоже плакать.
Улетая, кричат птицы.
Их на юг тепло тянет.
Но, а тут уж совсем скоро,
Скоро холод, зима настанет.
За окном опять осень.
И редеет листва так быстро.
Скоро станет совсем уж чисто,
А скорее пустынно станет.
С хороводом поблекших листьев
Ветер, словно дитя играет.
То кружит их, а то бросает,
Словно сердясь, за что и сам не знает.
С каждым днем холода все ближе.
Уже слышно дыханье стужи.
Но, а ей никто не нужен.
Подо льдом исчезают лужи.
И все ничего бы было,
Только мучит одно сожаленье.
Что не скоро наступит лето.
И на сердце одно смятенье.
2000г.
Улетают птицы, на душе тревожно.
Наступила осень, впереди зима.
Без тепла прожить почти, что не возможно.
Без любви не жизнь, а суета.
Опадают листья, словно годы.
Вот и дети подросли уже совсем.
К сожаленью больше видели невзгоды,
Погрязая в куче нескончаемых проблем.
Улетают птицы, на душе тревожно.
Говорят, что осень, осень как итог.
Ерунда скажу вам, очень сложно
Подводить черту, что смог, а что не смог.
Опадают листья, дождь как слезы
Омывает душу, чтоб потом
Стало легче, чтобы были грезы,
Чтобы счастья было полный дом.
Счастье – слишком хрупкое понятье.
И у каждого оно свое.
Формулу для всех – напрасное занятье
Выводить, а вывести получится враньё.
2000г.
***
«Осенняя пора – очей очарованье»,-
писал поэт, а зря.
Были зря его старанья,
Ведь в осени самой сплошное увяданье.
Природа замирает, меняя мир весь до не узнаванья.
Осенняя пора – одни сплошные слезы.
Да и еще с утра пошаливают морозы.
Все больше тишина весь мир поглощает,
Колыбельную для сна природе напевает.
Осенняя пора – все коротко и ясно.
Природу разбудить видимо напрасно.
Осенний листопад кружит в ритме вальса.
Дождик перестань, над нами сжалься.
«Осенняя пора – очей очарованье»,-
писал поэт, а зря.
Для многих ведь она – сплошное наказанье.
Не любит большинство – когда грязь и слякоть,
Когда унылый дождь днями может плакать.
2000г.
***
Опадают последние листья,
Поглощается мир тишиной.
Почему лето так быстро
Покинуло мир наш земной?
Ветер кружит опавшие листья,
Поиграет и вдаль убежит.
К сожалению очень уж быстро
Наше время земное летит.
Оглянуться еще не успеешь,
А полжизни уже позади.
И все чаще так лето жалеешь,
Ненавидя осенние дни.
Оттого, что, наверно, чем дальше
Наша жизнь, как осенние дни.
Хотя, вспомнив, бывало как раньше
В радость были даже они.
Я любил раньше осень.
Это было любимое время года.
А теперь почему то не очень.
Раздражает ее непогода.
2000г.
Осень среди зимы – не правда ли странно это.
Снова идут дожди, словно кончается лето.
Почему то вернулось тепло,
Когда холода должны править.
Что на природу нашло, такой вот коктейль составить?
Что за непонятный коктейль?
Осенью зиму разбавили.
Крепость зимы, не пойму я зачем,
Взяли да поубавили.
И вместо снега – дожди, сырость свою разбросали.
Капли, как слезы вины, вины той, что зиму прогнали.
И даже та осень во время зимы.
Она не поможет, вот если бы лето.
Хотя бы не лета, хотя бы весны.
Но лишь бы теплом она была согрета.
А все остальное почти пустяки.
Какие проблемы и что их решение.
Совсем не решают такие вот дни,
Когда на душе лишь одни сожаления.
2000г.
***
Странная осень, поистине странная.
Утром стоит погода туманная.
И снова дожди своим постоянством замучили.
До бесконечности всем нам наскучили.
Странная осень ничего и не скажешь.
Погода меняется, что не предскажешь.
И только дожди, лишь дожди постоянные.
И утра такие же вечно туманные.
Странная осень кому и выгодна стала.
Но, а душа в той тягучей печали устала.
Целыми днями скука замучила,
А сердце живет в ожидании случая.
Но странная осень отбросит все ожидания.
Как брошены листья на растерзание.
Их ветер на части рвет и уносит куда-то.
Странная осень у всех нас бывает когда-то. 2001г
Осенний лист кружится,
Мелодией в сердце стучится.
Рифмой под руку ложится.
И вот уже исписана страница.
Исписана о том, что осень на исходе,
Что завтра ожидает перемена в моде.
Осенние тона последний дождь смывает.
И новые цвета зимы в мире оживают.
Осенний лист, как лист исписанной бумаги.
Еще хранит чернила – слез их влаги.
Хранит порыв душевных чувств сокровенных.
Таких же, может быть, как лист последних.
Осенний лист мелодию рождает.
Хотя и знает, что ведь осень умирает.
Что осени последние мгновенья
Не принесут кому-то облегченья.
2001г.
***
Листьями засыпаны улицы, парки и скверы.
Мир погрузился в осенние цветные тона.
А мы все живем в ожидании веры.
В лучшее верим, даже тогда,
Когда верить нельзя.
А осень лучшее время – время выплаканных слез.
Воплощенных в дожде моросящем,
Заставляющем думать в серьез
О времени нашем, увы, уходящем.
2001г.
***
Слушая песню осеннего дождя
Понимаешь, как близко подкралась тоска.
И уже не дождинка, а просто слеза
Наполняет до края, до самого края глаза.
Понимаешь, как близко ходит горечь и боль.
С пониманием этим не важна твоя роль.
Роль, что каждый играет из нас.
Ведь жизнь нам дается всего только раз.
2002г.
***
Поздняя осень в ней есть своя прелесть.
Эта прелесть одна – тишина.
Под шорохи листьев опавших
В душах наших уже бродит зима.
Поздняя осень это время, когда все безлюдно.
И мир обнажился как никогда.
И ты себя чувствуешь словно простудно.
Словно за что-то сжигает вина.
Как сжигают опавшие листья
Словно старые письма жизни прошедшей.
Кто виноват, что так вышло?
Даже осень и та стала уже посидевшей.
Осень поздняя у всех нас наступит.
Словно рок она сама неизбежность.
И придя, уже никуда не отпустит.
И потребует только смиренность.
2003г.
Замечаю под снегом почерневшие листья,
Как мгновения осени прошедшей лежат.
И никто не ответит, почему же так вышло.
Почему в нашем мире не вернешься назад.
Почерневшие листья, как былые странички.
Книги жизни исписанной ненужной пустой.
Словно отдали все, как сгоревшие спички,
Превращается в пепел, в пепел жизни земной.
Никому нет до них, собственно нет до них дела.
Только из жалости снег укрыл их от нас.
Да люди ступают по ним очень смело.
Почерневшие листья разве радуют глаз?
Но, а мы, к сожаленью, не поймём простого.
Что когда-то, как листья увянем, уйдем.
Что вот так же о нас разве кто-то вспомнит слезою.
И как прошлая память мы для всех отойдем.
2006г.
Я люблю осень, душе она близка.
Над головою небо так низко.
Тучи надвинулись, идет непогода.
Скоро совсем раскиснет дорога.
В грязи по колено идешь, почти улыбаясь,
Закутавшись в куртку, почти согреваясь.
Но думать о лете нет причины.
Мы с осенью душами просто сравнимы.
А раньше бывало, гулял под дождем,
Уставший, промокший домой возвращался.
И все-таки осень меня согревала.
Откуда-то силы, мне силы давала.
Давала мне много, в том числе, вдохновенье.
И рифмы ложились в стихотворенья.
И думалось много и много мечталось.
А что же теперь мне, теперь мне осталось?
Какая – то жалость? Наверно, старею.
Но осень с тобой я не о чем не жалею
Наверно, оттого, что мы просто похожи.
Одинокие странники, Господи – Боже.
А мой век так короток и обречен,
Но я не жалею, поверь, не о чем.
Дай Бог кому-то вот так же любить.
И так по нашей земле ходить.
Я зла не творил, больше делал добро.
Да Бог и накажет, если будет за что.
Рассудит, укажет: в рай или в ад.
Но жаль, очень жаль, что нет дороги назад. 2007г.