сен такацуки яйцо черной козы читать
Яйцо Чёрной Козы
Обложка книги «Яйцо Чёрной Козы».
«Яйцо Чёрной Козы» (黒山羊の卵, Kuro Yagi no Tamago) — седьмая авторская работа писательницы Сен Такацуки.
Содержание
Краткое содержание
Чёрная Коза и её сын.
«Яйцо Чёрной Козы» — работа о бесчеловечно жестокой женщине, именуемой «Чёрной Козой», и о главном герое — её единственном сыне. Протагонист испытывает отвращение к ненормальности своей матери, но вскоре начинает осознавать, что точно такие же садистские импульсы нарастают внутри него самого. Чрезвычайно жестокие сцены изящно переплетены с психологическимми переживаниями персонажей. [1]
Персонажи
Влияние на Сюжет
Произведение играет ключевую роль в жизни Кена Канеки, поскольку благодаря ему он смог пригласить на свидание Ризе Камиширо, которая тоже читала эту книгу. Судьба складывается таким образом, что после обрушения стальных балок Кен превращается в одноглазого гуля. В последствии он не раз сравнивает своё положение с положением сына Чёрной Козы, а Ризе — с самой Чёрной Козой.
Кроме того в детстве Канеки за глупые просьбы била его мать, что является ещё одно параллелью с затронутыми отношениями родителя и ребёнка. Из-за её жестокости и пренебрежения Кен тоже замечает в себе садистские порывы. [2]
Глава 3 «Яйцо Чёрной Козы»
Ссылка на 1 главу и описание > 1.ГЛАВА И ОПИСАНИЕ
Я был разбужен грохотом падающей мебели. Очевидно, мать вернулась домой после бурной ночи в каком-то грязном мотеле. Тошнота, единственное чувство, которое я испытывал, глядя на эту женщину. Наш дом представлял собой гнилую развалину с постоянно скрипящими половицами, капающим краном, тонкими стенами с пожелтевшими обоями и постоянно работающим телевизором. Раз в пару месяцев я оплачивал счета, чтобы не лишиться и этого, однако долг продолжал тяготить нашу фамилию. Но все это было лишь фоном трудностей, которые, пожалуй, необходимы любому человеку как фактор, влияющий на развитие способности к преодолению препятствий и самосовершенствования.
Я не собирался становиться фанатичным серийным убийцей, хотя все очевидные признаки социопатии указывали на то, что я был психом. Однако в ночь перед первым летним днем что-то подтолкнуло меня спуститься в подвал. Ничего кроме сырости и крыс там никогда не было, разве что старые коробки, которые я и решил обыскать. Думаю, меня вел голос, существование которого я всегда отрицал. Сидя на старом кресле, я выворачивал свою прошлую жизнь, которая тогда казалась мне памятью чужака, случайно попавшего в подвал старого дома на окраине. Я видел старые рисунки красивых тел, искаженных отсутствием конечностей и обилием крови. Взгляд блуждал по страницам древних энциклопедий по хирургии и психопатологиям. На самом дне я нашел небольшой конверт, пожелтевший от времени и влажности. Внутри было лишь три вещи. Поныне со мной осталась лишь одна.
«Костер» в честь окончания учебного года всегда проходил на выжженном участке кукурузного поля. Вокруг ни души и заросли высоких початков. Самое удобное место во всех смыслах этого слова. На близлежащее зернохранилище не забредали, ибо его расположенность близ дороги отталкивала молодежь, боящуюся попасть за решетку из-за крепкого алкоголя и наркотиков. После выпускного вечера все стекались сюда за очередной порцией бессмысленных разговоров и пива.
Школьную дискотеку я обошел стороной, а диплом оказался очень даже неплохой бумагой для курения. Я починил свой старый байк, который стал моим единственным спутником на дороге, ведущей к неизбежному сну. Полночь была в разгаре, а чувства опьяненных людей и жар их спешного дыхания добавляли вечернему воздуху запах горечи. Она была красива, ее легкое белое платье обманывало и кричало о непорочности, корона на нежных локонах сверкала от бликов костра. Она определенно не желала снимать ее, чтобы показать всем, насколько красноречивы ее красота и себялюбие. «Королева выпускного вечера». Очередной стакан выпивки, громкий смех, быстрый танец у огня с мускулистым участником баскетбольной команды, его шепот о предстоящей встрече в номере дешевого мотеля, ее ободряющая улыбка. Я ждал.
Наклоняясь, чтобы подкурить, она подняла на меня взгляд, исполненный желания. Я чувствовал, как ее волосы касаются кожи моих рук.
По-прежнему я улыбаюсь тому, как люди спешат навстречу собственной смерти. Но взгляни на меня. Ведь я и сам бегу к ней, словно к другу, которого у меня никогда не было.
В полубреду она шла со мной к заброшенному складу, сквозь поросль стеблей и темноту. Знала ли эта девушка, что идет в логово к дьяволу? Думаю, все мы чувствуем близкую опасность, но в большинстве случаев, сами тонем в ней, принимая зло за маску благодетеля.
Ее веки дрожали так же, как пламя свечи, запертой на чердаке старого зернохранилища. Небольшая комната с двумя стульями и маленьким круглым окном, пропускающим лунный свет, в луче которого кружились пыль и отчаяние давно умершей души.
Я расположился напротив нее, сидя на стуле и наблюдая за ее сонливым лицом.
Зажав руками рот, она не сводила глаз с посеребренного ножа в моих ладонях.
Я наблюдал за эмоциями на ее лице.
— Не нужно притворяться, Фиби. Твой страх лицемерен и отвратителен. Я видел шрамы на твоих запястьях. Ты желала себе смерти, отчего же испугалась сейчас? Ты такая же, как и большинство. Ты хочешь казаться не такой, как остальные, но это совсем не так. По правде говоря, я всегда считал самоубийство скорее проявлением силы, нежели слабости. Стереотипное христианское мнение о том, что лишив себя жизни проще всего избавиться от проблем отдает вкусом пережитка давления масс. Жить хочется многим, и далеко не каждый готов пожертвовать очередным солнечным днем.
Глотая слезы и дрожа, она подняла взгляд наверх. Издав истошный вопль, она продолжала смотреть на раскачивающуюся петлю над ее головой. Несколько швов порвались, и ее губы окрасились кровью.
Ей пришлось выбирать не между жизнью и смертью, скорее между удушьем и мной.
Судорожно всхлипывая, она ухватилась за мою пустую ладонь, ее стоны отражались от стен болью и безысходностью. Умоляюще глядя на меня, эта девочка пыталась подняться на стул на дрожащих ногах. Все еще крича о помощи на немом языке, она натянула веревку на свою шею. Я слышал лишь звук скрипящего стула и ее стонов боли. На внешней стороне ее ладони я вырезал небольшой символ, в виде головы козла. Не могу сказать, что это была отсылка к Бафомету или к другому язычному богу. Это был лишь символ, которые неожиданно всплыл в моей памяти при виде ее страха. Кровь и слезы превратились в однородный поток ее ужаса.
— Шаг вперед не означает сейчас движение назад, Фиби. Скорее, это прыжок. Куда-то, куда ты уже хотела попасть раньше.
Глава 1. «Яйцо Чёрной Козы»
«Яйцо Чёрной Козы» (黒山羊の卵, Kuro Yagi no Tamago) — седьмая авторская работа писательницы Такацуки Сен также известна как ( Одноглазая Сова/Ето ).
Глава 1. Каково ты на вкус?
Будничное утро вновь принесло с собой запах выдохшегося виски, сгоревших тостов и пыли. Мать лежала на старом диване, сигарета, зажатая в зубах, медленно дотлевала, бедренный разрез платья оголял стройные ноги, растяжки на которых говорили о неминуемой старости. Растекшийся макияж, по-прежнему вызывающий, пленял лишь байкеров в дешевых забегаловках, оплывших жиром от хмеля. Лямка черного обтягивающего лифа сполза, оголяя обвисшую грудь. Черные волосы свисали, касаясь пола. К подобной развязности я привык давно и не считал нужным останавливаться на самобичевании о личном невезении. Я не выбирал себе мать, и ее поведение ничуть не тревожило меня. Ответ на вопрос, почему отец покинул нас, был очевиден. Новостной канал транслировал очередной спецвыпуск новостей, а я в предвкушении ожидал момента, когда наконец смогу взбудоражить общественность, которая тухла от застоявшегося июньского воздуха и местных сплетен за неимением чего-нибудь острее.
Шаги сопровождались поскрипыванием деревянных половых плит, чайник оглушено свистел, готовый вот-вот взорваться. Раковина завалена немытой посудой, изрыгающей запах гниения, столь приятный для мух. Дверца холодильника была отломана еще несколько лет назад и висела на жалких петлях. Питаться я предпочитал в местной кофейне. Моим прибежищем на годы юношества стал город Ливингстон, штат Монтана. Я не выезжал за пределы и не планировал путешествий. Я отдавал все в руки Мойры.
Забросив на плечи рюкзак, заполненный книгами, я направился в городской притон, сборище глупых деградирующих детей, находивших веселым распитие дешевого алкоголя на пустырях и прослушивание бессмысленной музыки, тексты которой зачастую содержали не более трех слов. Школа не представляла собой учебное заведение и уж тем более не выполняла тех функций, благодаря которым из нелепых бесформенных существ мы должны превратиться в штампованных подростков с уложенными в головах принципами свобод и прав гражданина живущего в монархии, ловко замаскированной под демократичное государство. Находясь на финальной ступени общеобразовательного заведения я могу смело сказать, школа не научила меня жизни. Все, что я смог выудить из бессмысленных учебных томов, не передающих суть открытий великих ученых, я использовал для совершенствования своего второго «я». Думаю, школа была неким катализатором в моих действиях, связанных со стремлением убивать.
Я всегда ходил пешком по нашему городу, чтобы наблюдать. Единственная патрульная машина у здания суда, служащего одновременно полицейским участком и пожарной станцией. Пожилой Драбби в мятой форме, попивающий свежесваренный кофе, облокотившись на капот машины и приветливо кивая мне. Я изучил этого старика с ног до головы, тридцать восемь лет на службе, живет один, жена умерла от рака, детей нет. Запивает свое горе ананасовым джином по пятничным вечерам, на посту шерифа уже одиннадцать лет. Не сказать, что работа тяготила его, наш городок довольно спокойный, работающий на благо своих жителей. Обычно был без напарника, так как не любил общение, но зачастую рядом с ним можно было увидеть Сьюта, молодого парня двадцати семи лет, с иссиня-черными волосами и острыми чертами лица. Он вызывал у меня неприязнь, так как я чувствовал невидимое напряжение, вечно связывающее нас при встрече. Мне казалось, он чувствует перечный запах моих помыслов. Однако Драбби этого не замечал, он вообще мало что видел дальше своего носа. Он любил брать меня с собой на патруль в мое не учебное время, так как думал, что мои познания в оружии, известных преступлениях и биографиях авантюрных убийц и маньяков связаны с желанием вступить в ряды правоохранительных органов. Его уверенность вызывала у меня улыбку. Как часто люди любят тешить себя самоутверждением, не удостоверившись в истинности своих догадок. Пользуясь случаем, я изучил все подпольные места нашего городка, моим излюбленным стало заброшенное зернохранилище на окраине, близ которого на несколько гектаров расположились кукурузные иссохшие поля. Это сооружение стояло здесь с самого основания города, и мало кто заглядывал сюда, а полицейские машины и вовсе не осматривали помещения, лишь проезжали мимо пару раз в месяц. Идеальное место для тренировок.
После административного здания начинает свое утро центральная улица, сменяющиеся занавески, запах свежей выпечки и жареных кофейных зерен, спешащие на работу жители Ливингстона, пожилые люди, выводящие на прогулку своих питомцев, редкие бегуны. Я остановился возле первой закусочной, звон металлического колокольчика оповестил об очередном посетителе. Разношерстная немногочисленная публика оторвалась от своих дел, уперев в меня свой взгляд. В маленьких городах это обычное дело. Заказав крепкий горячий черный чай и завтрак из меню дня, я расположился на вельветовом выцветшем диванчике в тени. Интерес ко мне давно перестал быть заметным, люди вернулись к своим бессмысленным занятиям. Сквозь жалюзи солнце бросало на пол дрожащие горячие тени, окружающие изнывали от жары, упиваясь холодным лимонадом. Через пару столиков от меня сидела пожилая дама, дразня поджаренным беконом свою маленькую собачку, которая привставала на задние лапы, лишь бы ухватить мельтешащее лакомство. Чуть дальше расположился юноша, двадцати трех лет. Заурядного студента в нем выдавали кипа учебников, насилующих шатающийся стол, толстые очки в роговой оправе и порция двойного кофе, явно заказанного для того, чтобы взбодриться после бессонной ночи. Возле стойки сидели две типичные домохозяйки, попивая холодный сироп и обсуждая рецепт замысловатого мясного рулета. В дальнем конце кафетерия сидела молодая девушка, потягивая сквозь трубочку молочный коктейль. Закинув ногу на ногу, она вычеркивала концом туфли в воздухе легкий ритм какой-то популярной песни и хрустела страницами нового ежемесячного журнала. Длинные прямые золотистые волосы удерживал розовый ободок, щеки горели свежим румянцем. Снова сменив позу ног, она предоставила мне обзор на ее белые трусики, слегка прикрытые клетчатой юбкой. Наполовину истертый красный лак покрывал ее обгрызанные ногти на пальцах рук, барабанящих по столу. Думаю, она почувствовала на себе мой взгляд. Лань всегда чувствует, как впиваются в спину голодные глаза льва. Оторвав взгляд от статьи о тенденциях моды нынешнего сезона, она лукаво улыбнулась. К ее сожалению, она видела перед собой лишь то, что желала видеть: высокого юношу с густыми черными волосами, широко посаженными глазами, грубыми, режущими губами. Она смотрела лишь на лицо, видя прекрасного Ареса с идеальным скульптурным телом и дурманящим черным взглядом. В этом первая ошибка всех разумных.
Я развязно улыбнулся ей в ответ, хрустнув костяшками пальцев. Первую жертву выбрал не я. Она сама нашла меня.
Яйцо Чёрной Козы глава 2
1. Глава с описанием по этой ссылке > 1.ГЛАВА ЗДЕСЬ
Глава 2. Запах никотина.
Я ответил лишь фальшивым заинтересованным взглядом.
Легкий кивок, чувственный аромат сбивающего с ног букета кипариса, роз и спиртового раствора, явно указывающего на дешевые духи. Она склонилась над деревянным столиком, оставляя на обозрения официанту свое нижнее белье, видневшееся из-под юбки.
— Ну вот, звони, когда захочешь.
Ее звонкий голос отразился призывом в моем сознании, а она уже удалялась, плавно виляя бедрами и стараясь произвести впечатление путем пробуждения во мне плотского желания. Больше предложить ей в любом случае нечего. Подобные девушки составляют большую часть молодежи этого затхлого города, впрочем, их разновидность всегда забавляла меня. Кукольные лица с воздушным типом мышления разбавлялись закоренелыми учеными девицами, втайне страдающими комплексами неполноценности и минусовым зрением, топящих свою неудовлетворенность в лишней еде и заумных книгах, которые зачастую открываются вовсе не для понимания новой теории, а для убеждения собственного эго в превосходстве над обычными глупыми школьницами. Встречаются и дикие неформалы, выражающие свой протест в виде странной одежды, причисляя себя к какому-либо течению современности. Что всегда заставляло меня улыбаться, ибо выражая свою индивидуальность, они вновь становились одним из толпы таких же неординарных. А их идолы и вовсе бы не появлялись на свет, если бы знали, что сделала с их образом масса сброда. Заядлые спортсмены, наркоманы и обычные люди. Однако всех их объединяло лицемерие. Лживое отношение к себе, к жизни, к принципам, друг к другу.
Конец мая означал не только ожидание результатов экзаменов, медицинский осмотр, но и традиционные подростковые тусовки в первый день лета на пустырях. Это и было то, что мне нужно.
— Сосредоточьтесь и запишите ответы на бланки. Поверьте, я не хочу торчать с вами точно так же, как и вы не хотите читать что-нибудь помимо спортивных и модных журналов.
Мистер Доусон всегда импонировал мне своим отношением к жизни и методом обучения, однако одичалость и безграничное нежелание развиваться будущих поколений свела его к каждодневному стакану виски по вечерам и черной сатире над учениками нашего класса.
— Простите, а в клетку нужно поставить крестик? Или просто закрасить его? Или.
— Господи, Броун, нарисуй там хоть голую задницу Мэрилин Монро, но ответь правильно хотя бы на четыре вопроса.
Итоговые тесты, экзамены, будущие вечеринки, все это не интересовало меня, ибо я готовился к другому и был абсолютно уверен, что арксинусные функции не помогут мне совершить задуманное. Впрочем, элементарная школьная программа не была для меня проблемой.
Шелест бумаги, стук карандашей о парты, звук шаркающей подошвы о пол кабинета, медленный ход часов, сопровождающийся ежеминутным зеванием и жужжанием люстр. И наконец-то звонок, оглашающий вашу готовность к будущей жизни, что, впрочем, выглядит скорее как неминуемый приказ капитана корабля сбросить лишних людей с тонущего судна. Очевидно, что школе плевать на нашу жизнь, ибо все вокруг убежденны в неизбежности мира и силы толпы, они упрямо считают, что современный мир и век для них непригоден, что довольно забавно, ведь мне казалось, что они сами создают этот мир.
Оживление города в обеденное время никогда не нравилось мне. Само чувство толпы угнетало меня, и единственное ее преимущество заключалось в возможности потеряться. Я не желал возвращаться домой, ибо это слово в целом носило символический характер, ограничиваясь лишь стенами. Я предпочитал читать в библиотеке или каком-нибудь кафе. А после я всегда возвращался в самое интересное место городка Ливиннгстон: часовая башня в центре города. Подняться в нее можно только через канализационные люки, давно заброшенные и не работающие. Открыть их не составит труда, если знать основные правила взлома замков. Или иметь толстые плоскогубцы. Башня была самой высокой точкой города, однако часы давно остановились, а внутренности возвышенности представляли собой крутую закрученную лестницу с небольшой деревянной площадкой на самом верху, предназначенной для починки циферблатных погрешностей. Я определенно любил подниматься и смотреть сквозь стекло на весь город, наслаждаясь тишиной и редким разговором с Хроносом.
Держась ближе к вывескам и витринам, я пробирался к западному округу жилых домов, чтобы спуститься к подземным каналам.
Думаю, именно умение широко мыслить, как особенность, отличающая людей от диких зверей, стало для нас лимитирующим фактором, контролирующем численность населения. Ибо никогда не знаешь, о чем думает рядом идущий человек. Однако именно он может стать для тебя хищником. И как любое приспособление для охоты у животных, мысли людей сокрыты от чужих глаз.
Я поднимался по винтовой лестнице, встречая близкий вечер в странном расположении духа. Во рту плавал вкус жженого сахара, передающий ощущения неправильности. Однако вид городского праздника отвлек меня от обычных размышлений. Сквозь стекло не проходило никаких звуков, и в полной тишине я наблюдал за разноцветной толпой, подвыпившей молодежью, прогуливающимися парами и школьным парадом.
Именно тогда я почувствовал запах пыли, крепкого алкоголя и пышного сладкого аромата белых цветов табака. Запах чужака. Я был в этой часовне не один.
Черная коза
Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.
©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)
Ноябрь. Последние дни командировки. Военная колонна змейкой медленно ползла по вьющейся дороге. Необходимо было успеть до темноты добраться до Хасавюрта. В воздухе искрилась и играла радугой легкая изморось. Встречный сырой ветер продирал до костей. Миновали несколько блокпостов, оборудованных как маленькие игрушечные крепости. Окопы, дзоты, мешки с песком, бетонные блоки, зарывшиеся по макушку БТРы. Вырубленные подчистую деревья и кустарники вокруг, чтобы не могли укрыться в «зеленке» снайперы или группы боевиков. Все подходы на ночь тщательно минируются, ставятся растяжки и сигнальные мины. Утром саперы их снимают, чтобы своих не отправить к праотцам. А там, где поработал «Град», лишь обгорелые обрубки стволов и выжженная перепаханная вдоль и поперек земля. На обочинах дороги кое-где попадались остовы искореженной сожженной бронетехники, которая нашла здесь последний приют еще с прошлой чеченской кампании.
Шилов примчался, как только узнал о трагедии, разыгравшейся под Герзель-Аулом.
– Миша, Лене не говори… – шептал капитан Терентьев, с трудом разлепляя потрескавшиеся бледные губы.
– Коля, все будет хорошо, – успокаивал Шилов друга, держа его черные от гари пальцы в своих сильных ладонях и вглядываясь в серые неподвижные глаза с опаленными ресницами.
Николая увезли в операционную. Капитан, расстегнув отсыревший бушлат, подошел к окну в конце коридора, где курила группа раненых. Прикурил. До погруженного в горькие думы Шилова долетали обрывки разговора.
– Ну, думаю, кранты! Не знаю, каким чудом тогда вырвались из той передряги…
– Надо было каким-то образом вернуть тела погибших. Обратились к местным старейшинам. На переговоры выезжал сам «батя», полковник Лавров. Сошлись на том, что погибших ребят обменяют на четырех убитых чеченцев…
– Во время зачистки в подвале одного из домов наткнулись на солдатские останки. Вонища страшная, тела разложившиеся. Человек восемь. Жетонов, документов нет. Судя по всему, контрактники…
– Да контрактники гибнут пачками, их бросают в самые опасные места. В самое пекло.
– Командование за них никакой ответственности не несет.
– Ему плевать на них, – согласился скрюченный солдат с загипсованной рукой.
– Оно отвечает только за солдат-срочников, за них голову снимут, а на «контрактников» всем насрать…
– Контрабасов, мне один штабист говорил, даже в списки боевых потерь не включают.
– Послушать генерала Ванилова, так получается, что у нас…
– Наверняка числятся пропавшими без вести, – говорил невысокий веснушчатый парень с забинтованной грудью.
– Потери в частях «федералов» жуткие, – донеслось до Шилова. Он, прохаживаясь по длинному коридору, сжимал до хруста кулаки. Госпиталь был буквально набит ранеными. Было довольно много солдат, получивших осколочные ранения от своей же артиллерии и авиации.
«Да что же это творится? Полководцы Жуковы, твою мать! Когда же этому бардаку будет конец?» – лезли в голову мысли.
– Доктор, как он? – метнулся он к молодому высокому хирургу в забрызганном кровью клеенчатом фартуке, наконец-то появившемуся из операционной.
– Безнадежен. До утра, боюсь, не протянет! – глубоко затягиваясь сигаретой, устало ответил тот. Шилов в отчаянии нахлобучил шапку и направился к выходу.
– Погоди, капитан! – окликнул его хирург и исчез в операционной. Через пару минут появился и протянул капитану полстакана спирта. Выпив залпом спирт, мрачный Шилов вышел на крыльцо госпиталя.
Попытался зажечь спичку. Не получилось. Сломалась. Следущая тоже. Наконец прикурил. Начало смеркаться. На соседней улице с облезлой мечети заголосил мулла. На душе было погано как никогда.
Шилов в сердцах двинул со всего размаху по железным перилам кулаком, они жалобно задребезжали, заходили ходуном.
Обидно! Конец командировки! И на тебе! Подарочек! Падлы черножопые! Если бы не «вертушки» и не Уральский СОБР, подоспевшие на выручку из Ножай-Юрта, полегла бы вся колонна. Вот и нас не миновала беда. Постигла незавидная участь «калачевской» и «софринской» бригад. Угодили-таки, в засаду басаевских головорезов. Не обошла смертушка стороной пацанов-дембелей. Не пожалела. Лучше бы они на заставе в горах продолжали замерзать сверх срока, так нет же, дождались на свою головушку плановой замены. Выкосила мерзкая старуха почти всех безжалостной косой по дороге домой.
– Эх, Николай! Коля! Что я теперь, Ленке скажу? – Шилов шмыгнув носом, снова со всего маха двинул кулаком по перилам. – Как я в ее серые глаза посмотрю?
Дверь распахнулась настежь, двое санитаров, задевая дверные косяки, выносили покрытые рваной окровавленной простыней носилки. Капитан посторонился, пропуская их. С носилок свешивалась закопченная рука убитого с ободранными в кровь пальцами. На указательном тускло поблескивала знакомая серебряная печатка с изображением боксерской перчатки. За ношение этого кольца он неоднократно гонял сержанта Широкова в наряды.
Потом показали Ястребова, который, хмуря лоб, рассказывал об успехах ОГВ.
Неожиданно раздался телефонный звонок. Лена подбежала и в волнении подняла трубку. Звонила подруга, Сафронова Людмила, жена комбата.
– Леночка, милая! Здравствуй! Как у тебя дела? Как детишки? У меня хорошая новость, дорогушка! Только что звонил Максим. Говорит, что у них все хорошо, спокойно. Так что не волнуйся! Ты, кстати, смотрела сегодня программу «Время»?