сейчас прочел вечера близ диканьки они изумили меня
ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ
ПОВЕСТИ, ИЗДАННЫЕ ПАСИЧНИКОМ РУДЫМ ПАНЬКОМ. ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ
Читатели наши, конечно, помнят впечатление, произведенное над ними появлением «Вечеров на хуторе»: все обрадовались этому живому описанию племени, поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости, простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы русской книге, которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина! Мы так были благодарны молодому автору, что охотно простили ему неровность и неправильность его слога, бессвязность и неправдоподобие некоторых рассказов, предоставя сии недостатки на поживу критики. Автор оправдал таковое снисхождение. Он с тех пор непрестанно развивался и совершенствовался. Он издал «Арабески», где находится его «Невский проспект», самое полное из его произведений. Вслед за тем явился и «Миргород», где с жадностию все прочли и «Старосветских помещиков», эту шутливую, трогательную идиллию, которая заставляет вас смеяться сквозь слезы грусти и умиления, и «Тараса Бульбу», коего начало достойно Вальтер-Скотта. Г. Гоголь идет еще вперед. Желаем и надеемся иметь часто случай говорить о нем в нашем журнале *.
* На днях будет представлена на здешнем театре его комедия «Ревизор».
Через три месяца, 20 мая 1831 года, на вечере у Плетнева состоялось знакомство Гоголя с Пушкиным. Осуществилась, наконец, заветная мечта молодого писателя, в литературной судьбе которого Пушкин сыграл огромную роль. Между Пушкиным и Гоголем устанавливаются дружеские отношения, они посещают друг друга, переписываются (см. в наст. изд. воспоминания Я. Нимченко, стр. 82 и Г. П. Данилевского, стр. 459). Пушкин с живейшим интересом следил за творческими успехами Гоголя.
Об отношениях Гоголя и Пушкина существует большая литература: см., например, П. Сосновский, «Гоголь и Пушкин» (сб. уч.-лит. Общества при Юрьевском университете, 1903, т. VI); В. Брюсов, «Испепеленный» (М. 1909);
Б. Лукьяновский, «Пушкин и Гоголь в их личных отношениях» («Беседы», сборник Общества истории литературы в Москве, I, M. 1915); А. Долинин, «Пушкин и Гоголь. К вопросу об их личных отношениях» (Пушкинский сборник памяти проф. С. А. Венгерова, Гиз, 1923); В. Гиппиус, «Литературное общение Гоголя с Пушкиным» (см. примеч. 7).
33 Предположение Пушкина оправдалось. В общем хоре восторженных отзывов о «Вечерах на хуторе близ Диканьки» прозвучали резким диссонансом выступления некоторых критиков, например Н. Полевого, обвинившего Гоголя во множестве грехов: в «желаний подделаться под малоруссизм» и «скудости изобретения», в «отступлении от устава вкуса и законов изящного» и «ошибках против правописания» и т. д. («Московский телеграф», 1831, No 17; 1832, No 6).
Сейчас прочел вечера близ диканьки они изумили меня
ЧЕРТЫ ИЗ ЖИЗНИ ГОГОЛЯ
«Каждая черта великого художника есть достояние истории».
Наш знаменитый Гоголь, при замечательной оригинальности своей, был неподражаемый комик, мимик и превосходный чтец. Оригинальность, юмор, сатира и комизм были прирождены, присущи Гоголю. Капитальные черты эти крупно выступают в каждом его произведении и чуть ли не в каждой строке, хотя и не вполне выражают автора, о чем и сам Гоголь сказал: «Письмо никогда не может выразить и десятой доли человека». Поэтому каждая черта знаменитого человека, в которой выражается его внутренний мир действием или живым словом, интересна, дорога и должна быть сохранена для потомства.
Подводит Риттера несколько раз к зеркалу, тот пристально всматривается, изменяется в лице, дрожит, а Гоголь приводит всевозможные доказательства и наконец совершенно уверяет Риттера, что у него бычачьи глаза.
Дело было к ночи: лег несчастный Риттер в постель, не спит, ворочается, тяжело вздыхает, и все представляются ему собственные бычачьи глаза. Ночью вдруг вскакивает с постели, будит лакея и просит зажечь свечу; лакей зажег. «Видишь, Семен, у меня бычачьи глаза…» Подговоренный Гоголем лакей отвечает: «И впрямь, барин, у вас бычачьи глаза! Ах, боже мой! Это Н. В. Гоголь сделал такое наваждение…» Риттер окончательно упал духом и растерялся. Вдруг поутру суматоха. «Что такое?» — «Риттер сошел с ума! Помешался на том, что у него бычачьи глаза!.» — «Я еще вчера заметил это»,— говорит Гоголь с такою уверенностью, что трудно было и не поверить. Бегут и докладывают о несчастье с Риттером директору Орлаю; а вслед бежит и сам Риттер, входит к Орлаю и горько плачет: «Ваше превосходительство! У меня бычачьи глаза!.» Ученейший и знаменитый доктор медицины директор Орлай флегматически нюхает табак и, видя, что Риттер действительно рехнулся на бычачьих глазах, приказал отвести его в больницу. И потащили несчастного Риттера в больницу, в которой и пробыл он целую неделю, пока не излечился от мнимого сумасшествия. Гоголь и все мы умирали со смеху, а Риттер вылечился от мнительности.
Замечательная наблюдательность и страсть к сочинениям пробудилась у Гоголя очень рано и чуть ли не с первых дней поступления его в гимназию высших наук. Но при занятии науками почти не было времени для сочинений и письма. Что же делает Гоголь? Во время класса, особенно по вечерам, он выдвигает ящик из стола, в котором была доска с грифелем или тетрадка с карандашом, облокачивается над книгою, смотрит в нее и в то же время пишет в ящике, да так искусно, что и зоркие надзиратели не подмечали этой хитрости. Потом, как видно было, страсть к сочинениям у Гоголя усиливалась все более и более, а писать не было времени и ящик не удовлетворял его. Что же сделал Гоголь? Взбесился!. Да, взбесился! Вдруг сделалась страшная тревога во всех отделениях — «Гоголь взбесился!.» Сбежались мы, и видим, что лицо у Гоголя страшно исказилось, глаза сверкают каким-то диким блеском, волосы натопорщились, скрегочет зубами, пена изо рта, падает, бросается и бьет мебель — взбесился! Прибежал и флегматический директор Орлай, осторожно подходит к Гоголю и дотрагивается до плеча: Гоголь схватывает стул, взмахнул им — Орлай уходит… Оставалось одно средство: позвали четырех служащих при лицее инвалидов, приказали им взять Гоголя и отнести в особое отделение больницы. Вот инвалиды улучили время, подошли к Гоголю, схватили его, уложили на скамейку и понесли, раба божьего, в больницу, в которой пробыл он два месяца, отлично разыгрывая там роль бешеного…
У Гоголя созрела мысль и, надо полагать, для «Вечеров на хуторе». Ему нужно было время — вот он и разыграл роль бешеного, и изумительно верно! Потом уже догадались.
На небольшой сцене второго лицейского музея лицеисты любили иногда играть по праздникам комические и драматические пьесы. Гоголь и Прокопович — задушевные между собою приятели — особенно заботились об этом и устраивали спектакли. Играли пьесы и готовые, сочиняли и сами лицеисты. Гоголь и Прокопович были главными авторами и исполнителями пьес. Гоголь любил преимущественно комические пьесы и брал роли стариков, а Прокопович — трагические. Вот однажды сочинили они пьесу из малороссийского быта, в которой немую роль дряхлого старика-малоросса взялся сыграть Гоголь. Разучили роли и сделали несколько репетиций. Настал вечер спектакля, на который съехались многие родные лицеистов и посторонние. Пьеса состояла из двух действий; первое действие прошло удачно, но Гоголь в нем не являлся, а должен был явиться во втором. Публика тогда еще не знала Гоголя, но мы хорошо знали и с нетерпением ожидали выхода его на сцену. Во втором действии представлена на сцене простая малороссийская хата и несколько обнаженных деревьев; вдали река и пожелтевший камыш. Возле хаты стоит скамейка; на сцене никого нет.
Вот является дряхлый старик в простом кожухе, в бараньей шапке и смазных сапогах. Опираясь на палку, он едва передвигается, доходит крехтя до скамейки и садится. Сидит трясется, крехтит, хихикает и кашляет; да наконец захихикал и закашлял таким удушливым и сиплым старческим кашлем, с неожиданным прибавлением, что вся публика грохнула и разразилась неудержимым смехом… А старик преспокойно поднялся со скамейки и поплелся со сцены, уморивши всех со смеху…
Тимофей Григорьевич Пащенко вместе со своим братом Иваном Григорьевичем были младшими соучениками Гоголя в Нежинской «Гимназии высших наук», которую они закончили в 1830 г.
Сейчас прочел вечера близ диканьки они изумили меня
Повесть Гоголя «Ночь перед рождеством», входящая в цикл ранних его повестей под общим названием «Вечера на хуторе близ Диканьки», – произведение программное для писателя: в нем обозначены многие темы, идеи, образы, характеры, судьбы, герои, которые будут сопровождать великого художника на всем его сложном пути. В повести этой создан замечательный эпически масштабный образ простого человека – кузнеца Вакулы, перед энергией которого, умом и трудолюбием отступают злые козни, злые силы, людские пороки и происки чертей.
Кузнец Вакула – единственный в своем роде гоголевский характер, в котором запечатлены мечты писателя о сильной и гармонической натуре, созданной для свободного, радостного, полезного труда. Обычно говорится, что Гоголь не писал образов положительных, что, в совершенстве раскрывая души мертвые, он заставлял ненавидеть их, отвергал и тем самым утверждал идеалы добра, воспевал честность и добродетель.
Все это так, но прежде чем Гоголь осознал назначение своей музы и, по его собственному выражению, «припряг подлеца», чтобы выставить его на всенародное осмеяние, он заострил свое перо на характерах благородных.
Не создав образа мечтателя о всеобщей справедливости, милого юноши Ганца Кюхельгартена, в первой своей стихотворной поэме, не написав жизнеутверждающего характера кузнеца Вакулы, не воспев мужественного народного богатыря Тараса Бульбу, Гоголь, может быть, не смог бы так полно осознать и свою подвижническую задачу – обличение мертвых душ тогдашней России во имя будущей ее изумительной жизни.
И хотя схематичным было бы разделение, у классиков особенно, на героев положительных и персонажей обличаемых – хотя у Гоголя и те и другие постоянно встречаются, соседствуют на страницах одних и тех же произведений, – все-таки важно и должно обозначить ведущее направление данной повести, пьесы, данного конкретного этапа творчества. А ведущей интонацией первых прозаических творений Гоголя была все же интонация оптимистическая, светлая, жизнелюбивая.
Создавая сильные и цельные характеры, Гоголь как бы искал ту архимедову точку опоры, утвердившись на которой можно перевернуть мир. В дальнейшем он попытается перевернуть несправедливый мир сокрушительным огнем сатиры, но для этого художнику надо будет знать, что за ним стоят такие герои, как кузнец Вакула, несгибаемые защитники родной земли Тарас Бульба и его сын Остап.
Кузнец Вакула занимает особое место и среди немногочисленных положительных образов гоголевского творчества. Если Тарас и Остап раскрывались как замечательные натуры на поле брани, то характер Вакулы раскрывается вне битв и народных потрясений, когда выявиться мужеству и благородству души сложнее.
С первых же страниц повести Гоголь обращает внимание читателей на замечательное свойство Вакулы – кузнец постоянно занят делом, к нему отовсюду стекаются люди с бесчисленными просьбами: тому починить бричку, тому сделать сундук, тому расписать узорами новую посуду, – вся Диканька пользовалась мисками, раскрашенными Вакулой. Если кузнец кому-нибудь хочет напомнить о себе, то говорит только о сделанной работе. В Петербурге встречается Вакула с запорожцами, приехавшими по общинным своим делам. Сначала они не узнают бедного просителя, но Вакула напоминает: «Это я, Вакула, кузнец! Когда проезжали осенью через Диканьку… новую шину тогда поставил на переднее колесо вашей кибитки…»
Даже любимой, Оксане, кузнец рассказывает о своем деле: он готовит ей роскошный подарок – окованный железом ларец, расписанный пылающими красными и синими цветами. Жар своей души передает Вакула, рассказывая о «жарком» сиянии рисунков для Оксаны; он думает, что покорить девушку можно скорее всего трудолюбием, верностью своему делу, надежностью своих крепких рук. Однако капризная Оксана не ценит скромности влюбленного, ей подавай необычные, богатые подарки, к примеру туфли, «которые носит сама царица». Но не понятый Оксаной Вакула не изменяет себе – только на свои силы, на свой труд рассчитывает этот мужественный и честный герой Гоголя.
Любопытно, что даже в самые дурные минуты, когда Оксана так и не отвечает на его пылкую любовь, Вакула не предается бесцельной печали, как иные романтические герои, не посылает неумолимой красавице жестокие упреки. Кузнец Вакула, расстроившись после очередного неудачного свидания с Оксаной, «рассеянно оглядывал углы своей хаты…» и «наконец остановил глаза на мешках: „Зачем тут лежат эти мешки? их давно бы пора убрать отсюда. Через эту глупую любовь я одурел совсем. Завтра праздник, а в хате до сих пор лежит всякая дрянь. Отнести их в кузницу!“
Примечательная деталь: глаза и руки трудового человека постоянно ищут дела. «Через эту глупую любовь я одурел совсем» – так не скажут ни романтический пушкинский Алеко, ни демонические лермонтовские герои. Так может сказать только гоголевский Вакула, оседлавший даже самого черта, когда тот понадобился ему для дела. И черт, никуда и никому не нужный, пошел в дело, и его употребил кузнец на пользу. Повез-таки его на себе нечистый в Петербург, за туфельками для Оксаны.
Замечательна и всегдашняя тяга Вакулы к прекрасному, умение ценить и понимать творческий труд. Какие бы дорогие предметы ни увидел Вакула, он ценит вещи по вложенному в них труду. Вот и во дворец попал Вакула, но не царица, не придворные занимают диканьского кузнеца. Перед картинами прославленных мастеров как вкопанный остановился Вакула. Есть у него, жителя далекого хутора, врожденное чувство прекрасного, живое ощущение красоты, запечатленной рукою мастера. «Что за картина! что за чудная живопись! – рассуждал он, – вот, кажется, говорит! кажется, живая. а краски! боже ты мой, какие краски!» Внимание кузнеца привлекает здесь каждая мелочь, выполненная с душой, каждая деталь, близкая его профессии. «Сколь, однако ж, ни удивительны сии малевания (думал кузнец о картинах. – И. В.), но эта медная ручка, – продолжал он, подходя к двери и щупая замок, – еще большего достойна удивления. Эк какая чистая выделка. » И по лестнице не прошел он зевая. Не богатством дворцовым был ослеплен, но мастерством безвестных сотен и сотен Вакул и Иванов, создававших всю эту рукотворную красоту дворцовых покоев. «…Что за перила (думал кузнец. – И. В.)! какая работа!» «Работа» – вот главное, что составляет реальный смысл жизни гоголевского Вакулы, героя фантастической повести о том, как нечистая сила шлялась по земле в ночь перед рождеством.
Фантастический мир повести удивительно и органически переплетается с земными мыслями кузнеца Вакулы о работе, с его пылким удивлением перед людьми, умеющими создавать прекрасное. И честная работа Вакулы – сделанные им сундуки, телеги, колеса – оказывается в конце концов гораздо большим чудом, нежели все чудеса, какие может показать ведьма, да и сам черт. Их чудеса рассыпаются в прах вместе с голосом первого петуха, – чудеса, созданные трудом, оживают при свете дня, навсегда остаются достоянием благодарного человечества.
В «Ночи перед рождеством» по-гоголевски неназойливо и весело переплетаются явь и вымысел, вольная фантазия и достоверное описание быта. Это именно к книге, в которой помещена повесть «Ночь перед рождеством», – повесть, где наравне с людьми действуют черти и ведьмы, приложен, список не переведенных Гоголем с украинского слов. Как художник, он чувствовал, что никакие тождественные обозначения не помогут сохранить аромат родной Украины. Именно поэтому в предисловии перед «Вечерами…» стоит знаменитый гоголевский список, где значится: «Баштан – место, засеянное арбузами и дынями… Галушки – клецки… Горлица – танец. Гречаник – хлеб из гречневой муки… Дукат – род медали, носимой на шее женщинами… Курень – соломенный шалаш… Пивкопы – двадцать пять копеек…» Не станем перечислять далее все, что выписал заботливой рукой сам писатель, помогая будущим своим читателям понять смысл непереведенных слов и не потерять при этом ни крупицы их плотности, ни черточки их уникального именно на этом языке смысла.
Сейчас прочел вечера близ диканьки они изумили меня
Гоголь
Сейчас прочел «Вечера близ Диканьки». Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился. Мне сказывали, что когда издатель вошел в типографию, где печатались «Вечера», то наборщики начали прыскать и фыркать, зажимая рот рукою. Фактор объяснил их веселость, признавшись ему, что наборщики помирали со смеху, набирая его книгу. Мольер и Филдинг, вероятно, были бы рады рассмешить своих наборщиков. Поздравляю публику с истинно веселою книгою, а автору сердечно желаю дальнейших успехов.
ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ
Повести, изданные Пасичником Рудым Паньком, Издание второе. Две части, в 8 д. д., XIV, 203 и X, 233, в тип. Департамента Внешн. торговли
1 ( На днях будет представлена на здешнем Театре его комедия «Ревизор». (Прим. А. С. Пушкина.))
ПРИМЕЧАНИЕ К ПОВЕСТИ «НОС»
Н. В. Гоголь долго не соглашался на напечатание этой шутки; но мы нашли в ней так много неожиданного, фантастического, веселого, оригинального, что уговорили его позволить нам поделиться с публикою удовольствием, которое доставила нам его рукопись.
Пошли ты за Гоголем и прочти ему следующее: видел я актера Щепкина, который ради Христа просит его приехать в Москву прочесть «Ревизора», Без него актерам не спеться. Он говорит, комедия будет карикатурна и грязна (к чему Москва всегда имела поползновение). С моей стороны я то же ему советую: не надобно, чтоб «Ревизор» упал в Москве, где Гоголя более любят, нежели в Петербурге.
ПРЕДИСЛОВИЕ К ЗАПИСКАМ Н. А. ДУРОВОЙ
1 ( То мужчина, то женщина. Овидий (лат.).)
В 1808 году молодой мальчик, по имени Александров, вступил рядовым в Конно-Польский Уланский полк, отличился, получил за храбрость солдатский георгиевский крест и в том же году произведен был в офицеры в Мариупольский Гусарский полк. Впоследствии перешел он в Литовский Уланский и продолжал свою службу столь же ревностно, как и начал.
По-видимому всё это в порядке вещей и довольно обыкновенно; однако ж это самое наделало много шуму, породило много толков и произвело сильное впечатление от одного нечаянно открывшегося обстоятельства: корнет Александров был девица Надежда Дурова.
Сейчас прочел вечера близ диканьки они изумили меня
«Ночь перед Рождеством» — повесть из цикла «Вечера на хуторе близ Диканьки». Этот цикл —первая удавшаяся вещь Гоголя. Молодой провинциал, только что приехавший в Петербург из своего Нежина, Гоголь в начале 1829 г. выступил перед публикой с вполне подражательной романтической поэмой «Ганц Кюхельгартен»; пережив её неуспех, автор навсегда оставляет стихи и обращается к тому, что ему было действительно знакомо — к украинскому народному быту и фольклору. В 1831 г. появилась первая книга повестей, в 1832 г. — вторая часть. Из множества откликов на «Вечера…» приведём выразительный пушкинский: «Сейчас прочёл «Вечера близ Диканьки». Они изумили меня. Вот настоящая весёлость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Всё это так необыкновенно в нашей литературе, что я доселе не образумился. Мне сказывали, что когда издатель вошёл в типографию, где печатались «Вечера», то наборщики начали прыскать и фыркать, зажимая рот рукою. Фактор объяснил их весёлость, признавшись ему, что наборщики помирали со смеху, набирая его книгу. Мольер и Филдинг, вероятно, были бы рады рассмешить своих наборщиков» (письмо А.Ф. Воейкову, 1831 г.).
Тема Украины разрабатывалась в русской литературе и до Гоголя. В 1829 г. Гоголь писал матери: «Здесь так занимает всех всё малороссийское». Этот интерес к Украине в романтическую эпоху вполне понятен: Украина —это своеобразная национальная культура, не сглаженная обезличивающим европейским влиянием (а романтики, как известно, больше всего ценили своеобразное, и этническое своеобразие в том числе, ценили то, что они называли «местным колоритом», они первыми поняли ценность фольклора, начали собирать его, вводили формы и мотивы фольклора в литературу. Иррациональность сознания древнего человека, отразившаяся в украинском фольклоре, его склонность видеть мир как таинственный могла быть использована в фантастике, которую так любили романтики. Украинская степь — самый подходящий пейзаж для романтика с его пафосом свободы. Украина — это окраина империи, и, как любая провинция, она существует в другом времени, нежели столицы, она не в современности ещё, а, скорее, в прошлом; реальное же прошлое Украины богато романтическими сюжетами, и в «лыцарях»-запорожцах, например, при желании можно увидеть нечто подобное средневековым рыцарям. Романтики же, как мы знаем, в своём постоянном недовольстве здешним и сегодняшним миром были чрезвычайно склонны искать свой идеал «там» и «тогда» —в чужой стране, в минувших временах (ср., напр., «Песню про царя Ивана Васильевича..» Лермонтова).
Итак, казалось бы, «Вечера…» Гоголя —удачное исполнение романтического канона. Но для литературы ХIХ в. удачного исполнения канона недостаточно. Как мы помним, «Вечера..» «изумили» Пушкина — значит, было ощущение нового слова в литературе.
По мнению Г.А. Гуковского, фольклор в «Вечерах..» — ещё небывалый в русской литературе, совсем не такой, как у Жуковского, например: «До Гоголя в использовании фольклора преобладал или даже исключительно существовал принцип извлечения из фольклора именно отдельных мотивов, сюжетов, образов и включения их в не свойственную фольклору систему поэтического мышления. И лишь после Гоголя могла появиться поэзия Кольцова. Потому что Гоголь пошёл не тем путём, что его предшественники: он использовал смысл, дух, склад сознания фольклора».[1] Гоголь изображал ушедший от нас патриархальный мир, как сказал Пушкин о «Вечерах..»., повторив слова Екатерины II, «племя поющее и пляшущее», изображал тех, кто относился к фольклору вполне серьёзно.
В «Ночи перед Рождеством» есть многозначительный эпизод: когда царица говорит Фонвизину, указывая на Вакулу: «Вот вам предмет, достойный остроумного пера вашего!»,—тот отвечает: «Сюда нужно, по крайней мере, Лафонтена!» Имя французского баснописца Лафонтена появляется здесь, как нам думается, не случайно. По общему признанию, главная особенность творческой манеры Лафонтена —так называемое «простодушие», т. е. порождающая сильный комический эффект способность совершенно спокойно и серьёзно, как о чем-то вполне обычном и естественном, говорить о вещах неправдоподобных. Именно так — степенно и невозмутимо — рассказано о всех чудесах в «Ночи перед Рождеством». Рассказчик — человек совершенно свой в том мире, о котором он говорит, и к читателю он обращается как к «своему»; текст повести наполнен ссылками на общих знакомых, слухи, на чьи-то слова: «ноги были так тонки, что если бы такие имел яресковский голова правда, волостной писарь, выходя на четвереньках из шинка, видел парубок Кизяколупенко видел у неё сзади хвост величиною не более бабьего веретена Тымиш Коростявый не преминул рассказать» Рассказчик не может и не посплетничать про общих знакомых, отвлекаясь от занимающей его истории, забалтываясь, погружаясь в детали (столь излюбленные Гоголем детали, которые кажутся избыточными): «Вместе с дымом поднялась ведьма верхом на метле. Если бы в это время проезжал сорочинский заседатель на тройке обывательских лошадей, в шапке с барашковым околышком, сделанной по манеру уланскому, в синем тулупе, подбитом чёрными смушками, с дьявольски сплетённою плетью, которою имеет он обыкновение погонять своего ямщика Тут чёрт, подъехавши мелким бесом, подхватил её под руку Чудно устроено на нашем свете! Всё, что ни живёт на нём, всё силится перенимать И заседатель и подкоморий отсмалили себе новые шубы Богатый казак Чуб приглашен дьяком на кутью, где будут: голова; приехавший из архиерейской певческой родич дьяка, в синем сюртуке, бравший самого низкого баса». (И зачем здесь этот родич, его сюртук и бас? Ведь в рассказываемой истории он не играет никакой роли. ) Может быть, поэтому повесть оказалась так густо населённой: в ней около сотни персонажей, это и вправду повесть о «племени», а не только о нескольких героях.
Кто же этот словоохотливый рассказчик? Повесть занимает особое место в цикле: это первая повесть второй части, и, кроме того, по остроумному предположению современного исследователя, это единственная повесть цикла, рассказанная самим Рудым Паньком.
Выделенная внешне, «Ночь..» выделяется и по смыслу. Из всех сказок цикла это самая сказочная сказка. В её основе — самый распространённый из сказочных сюжетов: поездка героя в тридевятое царство за волшебным предметом, нужным, чтобы завоевать красавицу. К этому сюжету присоединены ещё два —тоже распространённых: о кузнеце, одолевшем чёрта, и из бытовой сказки —о любовниках, спрятанных в мешки.
Как настоящая сказка (фольклорная, а не литературная), это вещь оптимистическая и радостная. Кстати, здесь единственный раз — и не в цикле, а в творчестве Гоголя —конкретные, живые черты получает красавица. Если в современном, хорошо знакомом читателю мире любимые гоголевские героини —Улинька из второго тома «Мертвых душ», незнакомка, встретившаяся Чичикову, — резко выделяются из этого мира как нечто идеальное, в описании их есть напряженная патетика, и как всё идеальное, они бесплотны и даже бесцветны, то изображая женщину в и без того идеальном и радостном мире сказочного прошлого, Гоголь не имеет нужды идеализировать её, не боится сделать её кокеткой — впрочем, довольно безобидной, даже комичной иногда: «Лгут люди, я совсем не хороша».
Как и в большинстве повестей «Вечеров..», события происходят в особое время — в канун великого праздника. Ночь перед праздником — время, благоприятное для действий черта («одна только ночь оставалась шататься ему на белом свете..»). Черт крадёт месяц, поднимает метель. В суматохе людей путают с вещами и животными: Чуба и голову в мешке принимают за кабана (такое сближение человека с животным обычно в мире Гоголя — см., напр., сравнение Собакевича с медведем; но если в позднейших произведениях такие сближения будут говорить об уродстве человека, о потере им образа Божия, то в «Ночи..» перед нами только весёлая карнавальная путаница). Однако это особое время — не только время проказ черта, но и время колядования, человеческого общения, особой —карнавальной —свободы поведения. Как писал М.М. Бахтин, «праздник, связанные с ним поверья, его особая атмосфера вольности и веселья выводят жизнь из её обычной колеи и делают невозможное возможным (в том числе и заключение невозможных ранее браков». [2]
В «Ночи..» (в отличие от мрачного «Вечера накануне Ивана Купала») герою удаётся с лёгкостью одурачить нечистую силу (в следующем цикле Гоголя, в «Миргороде», Хоме Бруту уже не удастся крестом и молитвой оградиться от Вия). Герой, как и любой положительный герой сказки, описан крайне скупо, потому что его положительные качества почти все заданы традицией. Мы знаем о нём только то, что он очень силён, благочестив, и ещё — вещь чрезвычайно существенная — он художник, он посрамляет чёрта не только крестом, но и искусством, рисуя его в позорном виде и в церкви. (Кстати, согласно народным представлениям, кузнец сродни черту).
То, что Вакула — художник, очень важно для Гоголя. Гоголь (и особенно Гоголь поздний) считал искусство самым сильным средством борьбы со злом; Гоголь верил, например, что картина А.А. Иванова «Явление Христа народу» или «Одиссея» Гомера в переводе Жуковского смогут изменить Россию, воскресить её душу. Но эта вера Гоголя была подвержена постоянным сомнениям, и в его художественном творчестве художник побеждает черта только один раз — именно в «Ночи перед Рождеством». Потом, в «Петербургских повестях», демон одурачит художника Пискарёва, художник Чартков продаст свою душу дьяволу.
И ещё отдельного разговора заслуживает природа художества Вакулы. Художество это наивное, патриархальное, он «маляр» — и заборы красит, и миски, и хаты, и сундуки расписывает, но при этом может и картину нарисовать, и оценить по достоинству европейскую живопись нового времени, когда видит её во дворце в Петербурге: «Он невольно подошёл к висевшей на стене картине. Это была пречистая дева с младенцем на руках. «Что за картина! что за чудная живопись! — рассуждал он, — вот, кажется, говорит! кажется, живая! а дитя святое! и ручки прижало! и усмехается, бедное! а краски! Боже ты мой, какие краски! тут вохры, я думаю, и на копейку не пошло, всё ярь да бакан. А голубая так и горит! важная работа! должно быть, грунт наведён был блейвасом. Сколь однако ж ни удивительны сии малевания, но эта медная ручка ещё большего достойна удивления».
Гоголь — и это отличает писателя от большинства его современников — понял особенную прелесть народной живописи, того, что оценили намного позднее, назвав примитивизмом. В повести есть несколько выразительных описаний искусства Вакулы: «По всему полю будут раскиданы красные и синие цветы. Гореть будет, как жар». «А окна все были обведены кругом красною краскою; на дверях же везде были казаки на лошадях с трубками в зубах выкрасил даром весь левый крылос зелёною краскою с красными цветами» —обратим внимание на отсутствие полутонов, на резкость и смелость цветовых контрастов. Так не только расписывают миски и пишут картины — одеваются тоже так: «Дворянки в зелёных и синих кофтах, а иные даже в синих кунтушах с золотыми назади усами..». В эстетике примитивизма, как будто нарисованная Вакулой, изображена в повести Диканька зимнею ночью: скупо, без полутонов, яркими красками, без излишней детализации: «Ясная, зимняя ночь наступила. Глянули звёзды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа». Потом, в речи Чуба: «Ночь —чудо. Светло; снег блещет при месяце. Всё было видно, как днём». «Месяц вылетел через трубу Солохиной хаты и плавно поднялся по небу. Всё осветилось. Метели как не бывало. Снег загорелся широким серебряным полем и весь обсыпался хрустальными звёздами. Мороз как бы потеплел. Чудно блещет месяц!» Чтобы увидеть, как сильно отличается это от обычного романтического пейзажа, от пейзажа с точки зрения образованного человека — современника Гоголя, достаточно вспомнить хотя бы пейзажи в «Сорочинской ярмарке», рассказанной «гороховым паничем».
Ведьма настолько не отличается от обычной женщины, что даже ходит в церковь, и любуясь на неё, принарядившуюся, казаки думают: «Эх, добрая баба! Чёрт-баба!» Делая Солохе комплимент, казаки, сами того не зная, называют её настоящим именем. (Вообще в повести остается не вполне ясным, настоящая ли ведьма Солоха; сначала повествователь рассказывает, как Солоха летала по небу, а потом он же выражает сомнение в слухах, называющих Солоху ведьмой: «Но всё это что-то сомнительно, потому что один только сорочинский заседатель может увидеть ведьму».
Обычно говорят об антропоморфности нечистой силы как об общем принципе «Вечеров..». Нам кажется, что это справедливо преимущественно для «Ночи..» — в других повестях цикла нечистая сила часто загадочная и зловещая. Почему же в «Ночи..» Гоголь представил чёрта в таком обыденном виде?
Любимым приёмом Гоголя был контраст; «истинный эффект заключен в резкой противоположности; красота никогда не бывает так ярка и видна, как в контрасте», — писал Гоголь в статье «Об архитектуре нынешнего времени». Как правило, в повестях цикла человеческий мир встречается с миром нечистой силы; в «Ночи..». же волшебное —это не черти, а то тридевятое царство, куда попадает Вакула и чёрт, это Петербург, а люди и бесы из Диканьки перед лицом этого сказочного Петербурга оказываются объединены Диканькой. Вакула так и воспринимает Петербург: это тот самый мир, о котором говорится в сказках: «Что за лестница! —шептал про себя кузнец, — жаль ногами топтать. Экие украшения! вот говорят: лгут сказки! кой чёрт лгут!»
«Ночь..» — единственная повесть цикла, где действие происходит именно в Диканьке, а не где-то рядом. Сталкивая патриархальный мир с другим миром, необходимо было этот патриархальный мир локализовать со всей определённостью, представить чем-то в своём роде основательным — не хутором, а селом, и очень большим, с точки зрения рассказчика. В «Вечерах..» в образе Диканьки проявилась важная особенность Гоголя: склонность изображать целостные, замкнутые, самодостаточные миры (таков Миргород, например, —одно название чего стоит! — Петербург в «петербургских повестях», «сборный город» в «Ревизоре»). Для рассказчика Диканька — это особый замкнутый мир, собственно, это весь мир и есть, так что Петербург оказывается чем-то вроде того света: «Оксане не минуло ещё и семнадцати лет, как во всём почти свете, и по ту сторону Диканьки, и по эту сторону Диканьки, только и речей было, что про неё». (Здесь особенно явственно сказывается «лафонтеновское» простодушие повествователя, составляющее основу комизма повести.) Заметим, кстати, что между Диканькой и Петербургом — пустое пространство, по крайней мере, Вакула ничего, кроме бесов, на своём пути не встречает.
В «Ночи..» единственный раз в цикле точно названо время; сказочный Петербург — это Петербург Екатерины; рядом с ней — Потёмкин и Фонвизин.
Читаем дальше: «Боже мой! Стук, гром, блеск; по обеим сторонам громоздятся четырехэтажные стены; стук копыт коня, звук колеса отзывались громом и отдавались с четырёх сторон; домы росли и как будто подымались из земли, на каждом шагу; мосты дрожали; кареты летали; извозчики, форейторы кричали; снег свистел под тысячью летящих со всех сторон саней; пешеходы жались и теснились под домами, унизанными плошками, и огромные тени их мелькали по стенам, досягая головою труб и крыш. С изумлением оглядывался кузнец на все стороны. Ему казалось, что все домы устремили на него свои бесчисленные огненные очи и глядели». Поразительность, странность картины особенно усиливается тем, что, как это очень часто бывает у Гоголя, вещи почти оживают: дома растут, подымаются из земли, глядят огненными очами. Кажется, в «Ночи..». впервые в русской литературе появляется Петербург ночной, появляется красота города в искусственном освещении. Позднее именно таким очень часто будет Петербург (и другие города тоже) и у самого Гоголя, и у Некрасова («И как бабочек крылья красивы /Ореолы вокруг фонарей!» — «О погоде»), и у многих поэтов «серебряного века».
Петербург станет потом одной из важнейших тем Гоголя; легко заметить, что в этой первой гоголевской картине города уже есть некоторые черты, которые перейдут в позднейшие произведения. Ср. в «Невском проспекте»: «Он лжёт во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущённою массою наляжет на него и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать всё не в настоящем виде». Однако, несмотря на явное совпадение деталей, в Петербурге «Вечеров» нет, как нам кажется, важнейшей особенности Петербурга зрелого Гоголя — нет зловещей демоничности. Реакция Вакулы — скорее, радостное удивление, восхищение (во дворце это восхищение — прежде всего восхищение искусством — будет и вовсе явным и бесспорным); эта радость оказывается оправданной: в Петербурге Вакула получает искомые черевички (хотя счастье его в конечном счете уже от них не зависит).
Вскоре Гоголь обратится к другому времени и к другим героям. Но между «Вечерами..» и позднейшим творчеством, несмотря на очевидное различие, есть связь.
Во-первых, по словам Гуковского, “в «Вечерах» воплощена та мечта о чудной, простой, нравственной и душевно красивой жизни, которою Гоголь будет далее мерить достоинство реальной общественной жизни человека и неизменно будет горько осуждать уклад жизни общества, так разительно не соответствующий теме его мечты”. [5]
Во-вторых, в «Вечерах» проявилась существеннейшая особенность Гоголя: он увидел мир как чудесный. И в позднейшем творчестве сохранится видение мира как необычного, хотя чудесное заменится по большей части чудным, ненормальным. Пожалуй, в этом главное отличие его прозы от прозы Пушкина — если Пушкина занимала поэзия обыденного (см. «Капитанскую дочку», например), то Гоголя поразила странность обыденного мира.
[1] Гуковский Г.А. Реализм Гоголя. Л., 1959, С. 56-57.
[2] Бахтин М.М. Рабле и Гоголь (Искусство слова и народная смеховая культура)//Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990. С. 527.
[3] Об этом см., напр., Манн Ю. Поэтика Гоголя. М., 1978.