сколько страниц в рассказе фотография на которой меня нет астафьев
Сколько страниц в книге Фотография на которой меня нет?
Рассказ опубликован в сборнике «Далекая и близкая сказка». Книга классика отечественной литературы адресована подрастающему поколению. В сборник вошли рассказы для детей и юношества, написанные автором в разные годы и в основном вошедшие в главную книгу его творчества «Последний поклон».
Объём данного произведения составляет 18 страниц.
Если рассмотреть вопрос: Фотография в которой меня нет, сколько страниц, то следует знать, что произведение это не велико по объему, хотя и читать его придется минут 30, если не спешить и вдумчиво. Произведение Астафьева интересное и читается довольно таки легко, относится оно по жанру к прозе (советская классика) и в зависимости от того, какое именно у вас издание, страниц в нем может быть 7, как например, в этом издании:
В основном, конечно, рассказ (повесть) этот выпускается в совместном сборнике, но там все зависеть будет от других произведений, а также от формата, в котором издавалась книга, шрифта (размер и интервал) и других факторов.
Выбирайте авторов на букву А, Асприн будет на 10 страничке. Там краткая биография и ссылки на все его книги. Можно конечно найти и по поисковику сайта.
В Мифической серии 14 книг.
Читайте и наслаждайтесь))
Нет такой страны в мире, где трагедия Шекспира «Ромео и Джульетта» не была бы переведена на их язык.
Шекспиру наверно было бы достаточно написать одну драму, что бы стать великим на века, но ему оказалось мало и это правильно. Если бы произведения этого драматурга не были столь значимы, то наверно многие и не знали его, но. даже в СССР «Ромео и Джульетта» переводилась на русский многократно, а прибавить перевод на 27 языков народов СССР?
Частично автобиографический роман советского писателя Николая Островского, написанный в период с 1930 до 1934 года. Книга относится по стилистике к жанру социалистического реализма. В апреле 1932 года журнал «Молодая гвардия» начал публикацию романа, в ноябре того же года первая часть вышла отдельной книгой, за ней в 1934 году вышла и вторая часть.
Данное произведение издано на 640 страницах.
Где-то больше 500, в моем случае, когда я читал, там было 576 страниц.
В любом случае, зависит от того какой шрифт, большой или маленький. Видел эту книгу в интернет-магазине, там было 536 страниц, если не ошибаюсь, по цене они так же отличаются.
Сколько страниц в рассказе фотография на которой меня нет астафьев
Фотография, на которой меня нет
Глухой зимою, во времена тихие, сонные нашу школу взбудоражило неслыханно важное событие.
Из города на подводе приехал фотограф!
И не просто так приехал, по делу — приехал фотографировать.
И фотографировать не стариков и старух, не деревенский люд, алчущий быть увековеченным, а нас, учащихся овсянской школы.
Фотограф прибыл за полдень, и по этому случаю занятия в школе были прерваны.
Учитель и учительница — муж с женою — стали думать, где поместить фотографа на ночевку.
Во второй половине дома размещалась контора сплавного участка, где висел пузатый телефон, и днем в него было не докричаться, а ночью он звонил так, что труба на крыше рассыпалась, и по телефону этому можно было разговаривать. Сплавное начальство и всякий народ, спьяну или просто так забредающий в контору, кричал и выражался в трубку телефона.
Такую персону, как фотограф, неподходяще было учителям оставить у себя. Решили поместить его в заезжий дом, но вмешалась тетка Авдотья. Она отозвала учителя в куть и с напором, правда, конфузливым, взялась его убеждать:
— Им тама нельзя. Ямщиков набьется полна изба. Пить начнут, луку, капусты да картошек напрутся и ночью себя некультурно вести станут. — Тетка Авдотья посчитала все эти доводы неубедительными и прибавила: — Вшей напустют…
— Я чичас! Я мигом! — Тетка Авдотья накинула полушалок и выкатилась на улицу.
Фотограф был пристроен на ночь у десятника сплавконторы. Жил в нашем селе грамотный, деловой, всеми уважаемый человек Илья Иванович Чехов. Происходил он из ссыльных. Ссыльными были не то его дед, не то отец. Сам он давно женился на нашей деревенской молодице, был всем кумом, другом и советчиком по части подрядов на сплаве, лесозаготовках и выжиге извести. Фотографу, конечно же, в доме Чехова — самое подходящее место. Там его и разговором умным займут, и водочкой городской, если потребуется, угостят, и книжку почитать из шкафа достанут.
Вздохнул облегченно учитель. Ученики вздохнули. Село вздохнуло — все переживали.
Всем хотелось угодить фотографу, чтобы оценил он заботу о нем и снимал бы ребят как полагается, хорошо снимал.
Весь длинный зимний вечер школьники гужом ходили по селу, гадали, кто где сядет, кто во что оденется и какие будут распорядки. Решение вопроса о распорядках выходило не в нашу с Санькой пользу. Прилежные ученики сядут впереди, средние — в середине, плохие — назад — так было порешено. Ни в ту зиму, ни во все последующие мы с Санькой не удивляли мир прилежанием и поведением, нам и на середину рассчитывать было трудно. Быть нам сзади, где и не разберешь, кто заснят? Ты или не ты? Мы полезли в драку, чтоб боем доказать, что мы — люди пропащие… Но ребята прогнали нас из своей компании, даже драться с нами не связались. Тогда пошли мы с Санькой на увал и стали кататься с такого обрыва, с какого ни один разумный человек никогда не катался. Ухарски гикая, ругаясь, мчались мы не просто так, в погибель мчались, поразбивали о каменья головки санок, коленки посносили, вывалялись, начерпали полные катанки снегу.
Бабушка уж затемно сыскала нас с Санькой на увале, обоих настегала прутом. Ночью наступила расплата за отчаянный разгул у меня заболели ноги. Они всегда ныли от «рематизни», как называла бабушка болезнь, якобы доставшуюся мне по наследству от покойной мамы. Но стоило мне застудить ноги, начерпать в катанки снегу — тотчас нудь в ногах переходила в невыносимую боль.
Я долго терпел, чтобы не завыть, очень долго. Раскидал одежонку, прижал ноги, ровно бы вывернутые в суставах, к горячим кирпичам русской печи, потом растирал ладонями сухо, как лучина, хрустящие суставы, засовывал ноги в теплый рукав полушубка ничего не помогало.
И я завыл. Сначала тихонько, по-щенячьи, затем и в полный голос.
— Так я и знала! Так я и знала! — проснулась и заворчала бабушка. — Я ли тебе, язвило бы тебя в душу и в печенки, не говорила: «Не студися, не студися!» — повысила она голос. — Так он ведь умнее всех! Он бабушку послушат? Он добрым словам воньмет? Загибат теперь! Загибат, худа немочь! Мольчи лучше! Мольчи! — Бабушка поднялась с кровати, присела, схватившись за поясницу. Собственная боль действует на нее усмиряюще. — И меня загибат…
Она зажгла лампу, унесла ее с собой в куть и там зазвенела посудою, флакончиками, баночками, скляночками — ищет подходящее лекарство. Припугнутый ее голосом и отвлеченный ожиданиями, я впал в усталую дрему.
— Зде-е-е-ся. — по возможности жалобно откликнулся я и перестал шевелиться.
— Зде-е-еся! — передразнила бабушка и, нашарив меня в темноте, перво-наперво дала затрещину. Потом долго натирала мои ноги нашатырным спиртом. Спирт она втирала основательно, досуха, и все шумела: — Я ли тебе не говорила? Я ли тебя не упреждала? И одной рукой натирала, а другой мне поддавала да поддавала: — Эк его умучило! Эк его крюком скрючило? Посинел, будто на леде, а не на пече сидел…
Я уж ни гугу, не огрызался, не перечил бабушке — лечит она меня.
Выдохлась, умолкла докторша, заткнула граненый длинный флакон, прислонила его к печной трубе, укутала мои ноги старой пуховой шалью, будто теплой опарой облепила, да еще сверху полушубок накинула и вытерла слезы с моего лица шипучей от спирта ладонью.
— Спи, пташка малая, Господь с тобой и анделы во изголовье.
Заодно бабушка свою поясницу и свои руки-ноги натерла вонючим спиртом, опустилась на скрипучую деревянную кровать, забормотала молитву Пресвятой Богородице, охраняющей сон, покой и благоденствие в дому. На половине молитвы она прервалась, вслушивается, как я засыпаю, и где-то уже сквозь склеивающийся слух слышно:
Сколько страниц в рассказе фотография на которой меня нет астафьев
Санька из-за меня на фотографию не попал. И чего приперся? То измывается надо мной, вред мне наносит, а тут восчувствовал. Вот и не видно его на фотографии. И меня не видно. Еще и еще перебегаю с лица на лицо. Нет, не видно. Да и откуда я там возьмусь, коли на печке лежал и загибала меня «худа немочь».
— Ничего, ничего! — успокоил меня учитель. — Фотограф, может быть, еще приедет.
— А я что ему толкую? Я то же и толкую…
Я отвернулся, моргая на русскую печку, высунувшую толстый беленый зад в середнюю, губы мои дрожат. Что мне толковать? Зачем толковать? На этой фотографии меня нет. И не будет!
Бабушка настраивала самовар и занимала учителя разговорами.
— Как парнишечка? Грызть-то не унялася?
— Спасибо, Екатерина Петровна. Сыну лучше. Последние ночи спокойней.
— И слава Богу. И слава Богу. Они, робятишки, пока вырастут, ой сколько натерпишься с имя! Вон у меня их сколько, субчиков-то было, а ниче, выросли. И ваш вырастет…
Самовар запел в кути протяжную тонкую песню. Разговор шел о том о сем. Бабушка про мои успехи в школе не спрашивала. Учитель про них тоже не говорил, поинтересовался насчет деда.
— Сам-от? Сам уехал в город с дровами. Продаст, деньжонками разживемся. Каки наши достатки? Огородом, коровенкой да дровами живем.
— Знаете, Екатерина Петровна, какой случай вышел?
— Вчера утром обнаружил у своего порога воз дров. Сухих, швырковых. И не могу дознаться, кто их свалил.
— А чего дознаваться-то? Нечего и дознаваться. Топите — и все дела.
— Чего неудобного. Дров-то нету? Нету. Ждать, когда препообный Митроха распорядится? А и привезут сельсоветские сырье сырьем, тоже радости мало. Бабушка, конечно, знает, кто свалил учителю дрова. И всему селу это известно. Один учитель не знает и никогда не узнает.
Уважение к нашему учителю и учительнице всеобщее, молчаливое. Учителей уважают за вежливость, за то, что они здороваются со всеми кряду, не разбирая ни бедных, ни богатых, ни ссыльных, ни самоходов. Еще уважают за то, что в любое время дня и ночи к учителю можно прийти и попросить написать нужную бумагу. Пожаловаться на кого угодно: на сельсовет, на разбойника мужа, на свекровку. Дядя Левонтий — лиходей из лиходеев, когда пьяный, всю посуду прибьет, Васене фонарь привесит, ребятишек поразгонит. А как побеседовал с ним учитель — исправился дядя Левонтий. Неизвестно, о чем говорил с ним учитель, только дядя Левонтий каждому встречному и поперечному радостно толковал:
— Ну чисто рукой дурь снял! И вежливо все, вежливо. Вы, говорит, вы… Да ежели со мной по-людски, да я что, дурак, что ли? Да я любому и каждому башку сверну, если такого человека пообидят!
Тишком, бочком просочатся деревенские бабы в избу учителя и забудут там кринку молока либо сметанки, творогу, брусники туесок. Ребеночка доглядят, полечат, если надо, учительницу необидно отругают за неумелость в обиходе с дитем. Когда на сносях была учительница, не позволяли бабы ей воду таскать. Один раз пришел учитель в школу в подшитых через край катанках. Умыкнули бабы катанки — и к сапожнику Жеребцову снесли. Шкалик поставили, чтоб с учителя, ни Боже мой, копейки не взял Жеребцов и чтоб к утру, к школе все было готово. Сапожник Жеребцов человек пьющий, ненадежный. Жена его, Тома, спрятала шкалик и не отдавала до тех пор, пока катанки не были подшиты.
Учителя были заводилами в деревенском клубе. Играм и танцам учили, ставили смешные пьесы и не гнушались представлять в них попов и буржуев; на свадьбах бывали почетными гостями, но блюли себя и приучили несговорчивый в гулянке народ выпивкой их не неволить.
А в какой школе начали работу наши учителя!
В деревенском доме с угарными печами. Парт не было, скамеек не было, учебников, тетрадей, карандашей тоже не было. Один букварь на весь первый класс и один красный карандаш. Принесли ребята из дома табуретки, скамейки, сидели кружком, слушали учителя, затем он давал нам аккуратно заточенный красный карандаш, и мы, пристроившись на подоконнике, поочередно писали палочки. Счету учились на спичках и палочках, собственноручно выструганных из лучины.
Папа мой отселился в зимовье, крытое занозистой, неровной дранью, отчего крыша при больших дождях протекала. Знаю по рассказам бабушки и, кажется, помню, как радовалась мама отделению от семьи свекра и обретению хозяйственной самостоятельности, пусть и в тесном, но в «своем углу». Она все зимовье прибрала, перемыла, бессчетно белила и подбеливала печку. Папа грозился сделать в зимовье перегородку и вместо козырька-навеса сотворить настоящие сенки, но так и не исполнил своего намерения.
Краткое содержание «Фотография, на которой меня нет»
Всего получено оценок: 4772.
О произведении
Рассказ «Фотография, на которой меня нет» Астафьева был написан в 1968 году. В произведении описывается глава из жизни автора, когда он из-за болезни не смог сфотографироваться вместе со всем классом, а лучший друг поддержал его.
Для лучшей подготовки к уроку литературы рекомендуем читать онлайн краткое содержание «Фотография, на которой меня нет». Пересказ книги также пригодится при работе над читательским дневником.
Место и время действия
События рассказа происходят в первой половине XX века в неназванной российской деревне.
Главные герои
Другие персонажи
Краткое содержание
Витя попытался встать на ноги, но упал, как подкошенный. Увидев друга в столь плачевном состоянии, Саня принял мужественное решение – остаться с Витей, и не пойти фотографироваться. Он пообещал, что сразу после выздоровления они вместе поедут в город и сделают самый лучший снимок.
Спустя несколько дней в дом «нагрянул важный гость» – школьный учитель Евгений Николаевич, который принес с собой фотографию, на которой не было Вити и Сани. Мальчик принялся рассматривать лица своих одноклассников. Ему было очень горько оттого, что его не было среди них в тот день.
Учителя и его жену, тоже учительницу, очень любили и уважали в деревне. Местные жители всячески старались им незаметно помочь: оставляли под дверью дрова, молоко, сметану, бруснику. Учителя сделали много добра: обустроили школу, привезли учебники, тетради, карандаши. В деревенском клубе обучили молодежь танцам и играм, ставили занятные театральные постановки.
Заключение
Несмотря на простой, незамысловатый сюжет рассказа, автору удалось раскрыть много важных тем, среди которых верность, дружба, любовь, благородство. В мелких, незначительных деталях он раскрыл быт сибирской довоенной деревни, показал характеры и взаимоотношения местных жителей.
После ознакомления с кратким пересказом «Фотография, на которой меня нет» рекомендуем прочесть произведение Астафьева в полной версии.
Тест по рассказу
Проверьте запоминание краткого содержания тестом:
Фотография, на которой меня нет
Микропересказ : Рассказчик смотрит на школьную фотографию и вспоминает о друге детства, бабушке, родной избе, раскулачивании, деревенском быте и семье молодых учителей, которые организовали школу в его глухом селе.
В оригинале имена учителей становятся известны лишь в конце — рассказчик напрочь их забыл, но разыскал при работе над рассказом. Деление пересказа на главы — условное.
Приезд фотографа в село
Зимой Витину школу, находящуюся в глухом сибирском селе, взбудоражило известие о том, что к ним едет фотограф из города, чтобы сфотографировать «не стариков и старух, не деревенский люд, алчущий быть увековеченным», а учеников местной школы.
👦🏻 Витя — рассказчик (в персонаже угадывается сам Астафьев); школьник, сирота, живёт с бабушкой и дедом, учится плохо, озорничает.
Весь длинный зимний вечер школьники решали, «кто где сядет, кто во что оденется и какие будут распорядки». Было решено, что «прилежные ученики сядут впереди, средние — в середине, плохие — назад». По всему выходило, что Витю и его друга Саньку посадят в задний ряд, поскольку они «не удивляли мир прилежанием и поведением».
👦🏼 Санька — друг Вити, хулиган, подталкивает его на опасные приключения.
Отстоять место получше в драке не получилось — ребята просто прогнали их. Тогда друзья отправились кататься с самого высокого обрыва, и Витя начерпал полные валенки снега.
Болезнь Вити и Санькина поддержка
Витя застудил ноги, и у него начался приступ болезни, которую бабушка Катерина Петровна называла «рематизня». Она утверждала, что внук унаследовал её от покойной мамы.
👵🏻 Катерина Петровна — бабушка Вити, властная женщина, внука любит, но держит его в ежовых рукавицах.
Не уснул я в ту ночь. Ни молитва бабушкина, ни нашатырный спирт, ни привычная шаль, особенно ласковая и целебная оттого, что мамина, не принесли облегчения. Я бился и кричал на весь дом.
Бабушка растирала Витины ноги нашатырным спиртом, укутывала шалью, грела у печной трубы, парила в бане, макая веник в хлебный квас. Затем она дала внуку ложку водки и напоила молоком, кипячённым с маковыми головками. Под утро Витя наконец уснул и проспал до полудня.
Днём за Витей пришёл Санька, но пойти фотографироваться мальчик не смог: «подломились худые ноги», будто чужие. Вид друга опечалил Саньку, и он заявил, что тоже не пойдёт, а сфотографироваться успеет и потом — жизнь-то долгая. Бабушка их поддержала, пообещав свезти внука к самому лучшему фотографу в городе. Только Витю это не устраивало, ведь на фото не будет школы, и он долго ревел «от горького бессилия».
Молодая семья учителей
Через несколько дней к больному Вите зашёл Евгений Николаевич, справился о здоровье и принёс готовую фотографию.
👨🏻 Евгений Николаевич — сельский учитель, лет 25, волосы гладко зачёсаны назад, уши оттопырены, лицо бледное, неприметное, добрый и умный, самоотверженный.
Несмотря на молодость, Саньке он казался пожилым и очень солидным.
Витя долго рассматривал фотографию, на которой были запечатлены сельские ребятишки. В гуще ребят стояли Евгений Николаевич с женой Евгенией Николаевной и чему-то еле заметно улыбались.
👩🏻 Евгения Николаевна — сельская учительница, жена Евгения Николаевича, похожая на него не только именем, но и внешне.
Только Вити и Саньки там не было…
Бабушка тем временем окружила учителя заботой и вниманием, напоила чаем. Учителя, молодые супруги, были вежливы даже к ссыльным и всегда готовы помочь, поэтому Катерина Петровна, как и остальные жители села, относилась к ним с молчаливым уважением. Даже Санькиного отца, многодетного пьяницу и «лиходея из лиходеев», Евгений Николаевич смог утихомирить, лишь один раз поговорив с ним.
Семья молодых учителей занимала половину ветхого домишки. Деревенские помогали им как могли: кто за их новорождённым ребёнком присмотрит, кто оставит им молока, сметаны, творогу или брусники, кто воз дров привезёт.
«Учителя были заводилами» в сельском клубе: учили ребят петь и танцевать, ставили смешные пьесы и сами играли в них попов и буржуев. На деревенских свадьбах учителя были самыми почётными гостями, но во время гулянок вели себя строго и приучили народ «выпивкой их не неволить».
Организация сельской школы
Работать учителя начинали в деревенском доме с плохими печами, который был построен Витиным прадедом. Прадеда раскулачили и сослали, а в его избе снесли перегородки, и получился большой класс.
Потом школе отвели здание получше, а в прадедовой избе устроили правление колхоза, который быстро развалился. Затем там поселились местные бедняки, после чего в конец обветшавшее жилище разобрали на брёвна. Изба Витиного прадеда, в которой мальчик родился, осталась только на фотографии: на её фоне снялись школьники.
Сначала в школе не было ни парт, ни учебников с тетрадями, ни карандашей. На весь первый класс был один букварь и красный карандаш, которым дети писали по очереди. Потом учителя организовали сбор вторсырья и на вырученные деньги купили книги, тетради, краски и карандаши, а сельские мужики бесплатно смастерили парты и лавки. Поделились учителя и с соседями — сельские женщины разжились иголками, нитками и пуговицами, а дети впервые попробовали петушков на палочках.
Память об учителях
Прошли годы… А я таким вот и помню деревенского учителя… — вежливого, застенчивого, но всегда готового броситься вперёд и оборонить своих учеников, помочь им в беде…
Виктор повзрослел, фамилии и лица учителей стёрлись из памяти, но осталось главное — уважение к слову «учитель». Уже работая над книгой, от земляков он узнал, что не только именами, но и внешностью они были похожи как брат и сестра. Эти добрые и самоотверженные люди запомнились даже таким нерадивым ученикам, как Витя и Санька.
Школьная фотография тоже сохранилась. Многие снятые на ней ребятишки погибли во время Великой Отечественной войны. Повзрослевший Витя смотрит на неё с доброй улыбкой, без насмешки, ведь эта «фотография — своеобычная летопись нашего народа, настенная его история», сделанная «на фоне родового, разорённого гнезда».
Что скажете о пересказе?
Что было непонятно? Нашли ошибку в тексте? Есть идеи, как лучше пересказать эту книгу? Пожалуйста, пишите. Сделаем пересказы более понятными, грамотными и интересными.